Осень бывает нежной.
С ее изящными листьями — желтыми, красными, почти прозрачными на солнце, — что танцуют в воздухе, прежде чем лечь под ноги мягким шуршащим ковром. С ее урожаем, тяжелым и щедрым, что дарит людям шанс пережить зиму. С ее солнцем — уже не пьянящим, не обжигающим, а ласковым, будто лучи устали от летней работы и теперь просто гладят по щеке, успокаивают, обещают покой.
В такую осень жители королевств выносят длинные столы на улицы, накрывают их яствами, благодарят богов за то, что пережили еще один год, и верят, что следующий будет не хуже.
Эта осень была другой.
Она не была нежной. Она не была щедрой. Горожане уже и не помнили, когда в последний раз видели ту, другую осень. Семь лет назад? Восемь? А может, прошла уже целая вечность. Все последние годы слились в один — тягучий, липкий, как смола. Одиннадцать месяцев ожидания. Не простого — скользкого, мерзкого, заползающего под кожу, в кровь, в кости. Одиннадцать месяцев, когда каждое утро начинается с мысли: «Сегодня? Или ещё не сегодня?»
А после наступал месяц жатвы.
Только собирали урожай уже не люди.
Но кто?
Боги, наказывающие людей за грехи? Демоны, пришедшие забрать души грешников? Если бы только они представлялись перед тем, как забрать. Если бы можно было посмотреть им в глаза и понять — за что? Глупые мысли, конечно. Как будто мёртвым станет легче от того, что они узнают имя своего палача.
Словно сама стихия чувствовала: здесь нет места для радости. Как скорбь рвала души, так и ветер рвал одежду на людях, столпившихся вокруг могилы.
Эмма была шестьдесят третьей.
А жатва только начиналась…
Люди расходились молча. Что толку стоять? Сегодня уже похоронили четверых, ещё два тела ждали своей очереди у ворот. До тех пор, пока найдутся силы и свободные руки, чтобы прикопать их в мёрзлой земле.
У могилы Эммы остался лишь мужчина лет сорока. Он стоял на коленях, вцепившись пальцами в мокрую глину, и не поднимал головы. Жатва забрала у него двоих дочерей. Теперь — жену. Он не смотрел на неё перед тем, как ее опустили в землю. Не мог. От её тела почти ничего не осталось. Также, как и от всех остальных. Высушенная кожа, чёрные провалы глазниц. Он не хотел запоминать её такой. В его памяти уже были лица дочерей — такие же пустые, такие же чужие. Когда пришли сказать, что нашли Эмму, он твёрдо решил: не смотреть. Вверх, вбок, на стену, в небо — куда угодно, только не на нее.
И сейчас, стоя на коленях, он шептал потрескавшимися губами одни и те же слова, будто молитву:
— Хотя бы ты, Эмма... Хотя бы ты останешься в моей памяти живой. Если не они, то хотя бы ты...
