Портал не отпускал — он выталкивал. Элиас почувствовал это сразу, как только пересёк его порог. Это был не плавный переход, а резкий, грубый толчок, будто пространство само отшвырнуло его, как камень из пращи. И он закрутился.
Левая нога ушла вперёд, правая осталась сзади, плечо провернулось против часовой стрелки — и всё завертелось. Он попытался среагировать, применить ту самую «левитацию через несопротивление», но она требовала внутреннего покоя, тактической уступки потоку, а здесь не было потока — был хаос. Его выбросило в пустоту, где не было ни верха, ни низа, только дикое, бессмысленное вращение во всех плоскостях сразу. Он видел мелькающие обрывки багрового свечения, чёрные прожилки портала, собственные разлетающиеся пряди волос. Попытка собрать волю рассыпалась, как песок сквозь пальцы. В ушах загудел нарастающий вой, в висках застучало. Сознание поплыло — сначала краем, потом целиком.
Тьма. Тихая, безмысленная.
Сознание вернулось резко, как удар кулаком в солнечное сплетение. Он вдохнул — и вместо ледяного воздуха Разлома в лёгкие хлынула холодная, солёная, жидкая тяжесть. Он захлебнулся, закашлялся, инстинктивно рванулся вверх. Глаза сами раскрылись, но увидели только мутную зеленоватую мглу, пронизанную редкими лучами света сверху.
Вода.
Мысль пронеслась острой, холодной иглой сквозь панику. Он должен был оказаться на каменном плато. На твёрдой, пусть и перевёрнутой, земле. В «Чреве Мира». Где скалы, ущелья, древний камень. А он… в воде. В океане? Море? В каком-то проклятом озере, море, океане?
Сбился с пути. Слова отдались в голове глухим, стыдным эхом. Неправильно рассчитал. Не дочувствовал. Не дослушал. Образ Тилии, которая бы нашла точный резонанс, мелькнул с унизительной ясностью. А он — пробил, проломил, и попал не туда. Заблудился на первом же шаге.
Паника, горячая и беспомощная, сжала горло, словно ледяная удавка. Мысли, отточенные годами дисциплины, рассыпались в прах, оставив лишь три обжигающих осколка: Мать. Сестра. Часы. Инстинктивно, сквозь вату нарастающего шока, он поднял руку. Движения были тягучими, противоестественно медленными, будто вода вокруг была не солёной влагой, а жидким свинцом.
Взгляд упал на запястье. Три концентрических круга, вплавленные в кожу, мерцали холодным серебристым светом. Всё было «нормально» — если можно назвать нормальным тиканье этих проклятых часов. Самый внешний, самый широкий круг лишь начал терять сияние у самого края, на счётчике судьбы едва обозначилась первая, тонкая черта пустоты. Время текло. Неслось. Но пока — не бежало. Оно только взяло разбег.
