Глава 1: Камень, вода и хлеб
Дождь начался ночью, тихо, без грозовых предупреждений. К утру он не кончился, а лишь сменил такт – с частого перестука по свежей дранке крыш на размеренное, медитативное бульканье по водостокам, которые Гордий встроил в каждый дом с педантичностью маньяка. Яромир проснулся от этого звука и несколько минут просто лежал, слушая.
Шшш-ш-шшш… буль… шшш-ш-шшш… буль.
Ритм был почти дыханием. Дыханием спящего дома.
Он поднялся, натянул простую льняную рубаху – не родовую одежду с вышивкой, а грубую, сшитую здесь же, в Гавани. Шов на левом плече слегка топорщился. Яромир провёл пальцами по неровным стежкам – работа Лики, её первые попытки, когда она только училась держать иглу, не ломая её от напряжения. Он не стал его распарывать и перешивать. Пусть будет.
На кухне главного дома – того самого, с общим столом – уже пахло тёплым камнем и влажным деревом. Яромир раздул затлевшие в очаге угли, подбросил две ольховых плахи. Пламя с хрустким вздохом обняло их, отбросив на стены оранжевые тени. Он достал из закромов глиняный горшок с закваской. Она пахла жизнью – кисло, зернисто, надёжно.
И вот тогда, погрузив руки в просеянную муку, смешанную с тёплой водой и этой самой закваской, Яромир совершил своё первое за день осознанное действие: он приглушил дар.
Это было похоже на то, как закрываешь ставни в слишком солнечный день. Не наглухо – свет всё равно пробивался щелями, – но достаточно, чтобы можно было смотреть без боли. Он отодвинул в сторону тихий гул тревог, исходящий от Рёрика, спавшего в комнате над кузницей (воину всё ещё снились старые битвы). Смягчил острый, как игла хвойной смолы, фон нерешённой задачи, витавший вокруг Элиана, который наверняка уже сидел в архиве, уткнувшись в свитки. И почти полностью отфильтровал сложную, многослойную симфонию леса, которую постоянно транслировала Лика, даже когда спала.
Остался только он. Мука, липнущая к пальцам. Тёплая, податливая масса теста. И его собственное, физическое тело, в котором тянулись мышцы, стучало сердце и был пустой, простой утренний голод.
Он месил. Сначала нежно, потом с нарастающим усилием, чувствуя, как под ладонями рвутся и формируются заново клейковинные нити. Это был диалог на чистейшем языке плоти и материи. Никаких скрытых смыслов, никаких глубинных ран. Только сопротивление и его преодоление. Только превращение.
Дверь скрипнула, впустив порыв влажного воздуха и Гордия. Мастер был, как всегда, с головы до ног в призрачной пыли – то ли древесной, то ли каменной. Он сбросил мокрый плащ на крюк и тут же начал ворчать, даже не поздоровавшись.
