Свет бил в лицо. Лампа висела прямо над ним, низко, на уровне глаз. Когда он пытался поднять голову, свет вгрызался в зрачки, мозг мгновенно отвечал болью, тупой, от висков до затылка, как будто внутри черепа что-то набухло и давило на стенки изнутри. Он перестал поднимать голову. Сидел, опустив подбородок на грудь, и смотрел на свои колени, на тёмные пятна на джинсах — кровь, его, засохшая, бурая, и рядом с ней — другие пятна, мокрые, свежие, от воды, которой его облили час назад, когда он начал терять сознание и они решили, что это неудобно.
Стул был деревянным, с жёсткой спинкой, его руки были привязаны за ней — не хомутом, как в машине, на этот раз грубой, толстой верёвкой, она врезалась в запястья при каждом движении, и он перестал двигаться, потому что кожа под верёвкой давно лопнула, и каждый рывок открывал рану шире, боль от этого была мелкой по сравнению с остальным, но мелкая боль иногда хуже крупной, потому что от крупной можно уплыть, а мелкая держит на месте, как якорь.
Комната была маленькой. Стены — бетон, голый, серый, с пятнами сырости в углах. Пол — тоже бетон, холодный, и холод поднимался от него, проходил через подошвы ботинок, через ноги, через всё тело, и добирался до того места в груди, где сердце стучало медленнее, чем должно, и каждый удар ощущался отдельно, как шаг по пустому коридору.
Перед ним стоял стол — железный, канцелярский, с поцарапанной поверхностью, на которой не было ничего, кроме пепельницы с тремя окурками и пустого стакана с мутными разводами на стенках.
За столом сидел человек. Все как обычно в таких случаях.
Он видел его плохо — лампа слепила, лицо человека сидящего в тени было скрыто, различались только его контуры: широкие плечи, короткая стрижка, руки, сложенные на столе, с пальцами, которые постукивали по металлу ровно, размеренно, как метроном. Этот стук шёл уже давно — может час, может два, — и за это время стал частью пространства, частью воздуха и боли, которая заполняла комнату, как вода заполняет ёмкость, медленно, аккуратно, бед спешки, пока не дойдёт до краёв.
Утро. Он понял это по внутреннему ощущению. Утро означало, что прошла ночь. Целая ночь с момента, когда его вытащили из переулка, затолкали в машину, привезли сюда и начали бить. Он считал время по боли — первый удар был в живот, и он согнулся, от этого удара прошло столько времени, что боль успела стать тупой, привычной, встроенной в тело, как ещё один орган, который всегда был на месте. Потом — лицо. Левая скула, правая бровь, губы. Губы разбили первыми, кровь, которая текла из них, имела вкус — железный, тёплый, солёный, — и он глотал её, потому что сплёвывать не было сил, и желудок принимал её вместе с кровью из разбитого носа, и внутри всё это смешивалось в густую тошноту, которая подкатывала к горлу волнами и отступала, и подкатывала снова.
