– Господин, туда нельзя! Там первая брачная ночь… Молодые совсем недавно вошли и…
Но дверь распахнулась.
С таким треском, будто сама тишина разлетелась на осколки.
И в покои тяжелой величественной поступью вошёл лорд Арвейн.
Отец моего мужа.
Не постучавшись. Не предупредив. Просто бесцеремонно отодвинув перепуганную служанку с дороги тростью.
Ещё мгновение назад Йенсен, мой муж, целовал меня – осторожно, почти благоговейно, будто я была хрупким стеклом. Его пальцы касались моей кожи, как перышко, а дыхание пахло вином и обещаниями. Я думала: вот оно – начало. Новое имя. Новый дом. Новая жизнь.
Боже, как же я соскучилась по человеческому прикосновению.
После того как меня с ножницами в груди выкинуло из мира, где боль снимали таблеткой, а не магией, я думала: пусть даже этот мир жесток – здесь я не одна.
– Где приданое? – закричал лорд Арвейн, нахмурив брови и глядя на меня.
Погодите, я еще в шоке… Разве можно так врываться в спальню во время первой брачной ночи?
– Приданое? – переспросила я, натянув одеяло на грудь.
Голос дрожал – не от страха. От осознания: что-то пошло не так!
Лорд Арвейн скривил губы и посмотрел на меня. В его взгляде сочилось столько обжигающего презрения, что я невольно отпрянула на подушки.
Он был высок. Его лицо, изрезанное морщинами, казалось приклеенной маской. Глаза – мутные, без тени тепла. Он смотрел на меня не моргая, словно удав на кролика. В руке – трость с набалдашником в виде волчьей пасти, оскалившейся клыками.
Каждый его шаг звучал как приговор.
Он молча вытащил из кармана сложенный лист пергамента, встряхнул его, расправляя в руках.
– Твоя мать прислала это всего несколько часов назад, – процедил он, будто вонзая нож в мою грудь. – Хочешь, зачитаю? Маленькая паскуда!
– Кто вам дал право меня оскорблять! – возмутилась я.
– Молчать! – трость ударила об пол.
Прошелестела бумага.
Старый лорд развернул письмо.
Прочитал, медленно, с издёвкой, каждое слово – как удар:
«Милостивый лорд Арвейн… С глубоким сожалением сообщаю, что приданое за моей дочерью передать не представляется возможным. Обстоятельства вынудили нас…»
«…просим простить нас за это недоразумение. Наша дочь – послушная, трудолюбивая и…»
«…мы надеемся, вы проявите милосердие…»
Он со злостью швырнул письмо на кровать.
– «Послушная»? – фыркнул он, кончиком трости отбрасывая одеяло с моих босых ног. – Ты? Ты, которая даже не удосужилась предупредить моего сына, что приходишь к нему нищей? Та, которая осмеливается мне перечить!
Я смотрела на бумагу. На почерк матери. На её извинения, написанные в ту самую ночь, когда я надевала свадебное платье, чтобы и дальше проживать чужую жизнь в чужом теле.
