Меня разбудил не звук, а его полное, гнетущее отсутствие. Гул серверных стоек в подвале, ставший за годы белым шумом моего существования, замер. Тишина была оглушительной, звенящей. Я лежал, вглядываясь в потолок, чувствуя, как по спине ползёт липкий, знакомый холодок. Не страх, но предвкушение. Так бывает перед прыжком в ледяную воду или перед подписанием контракта, который навсегда изменит правила игры.
Это был тот самый холодок, который я впервые ощутил двадцать лет назад, покупая за бесценок обанкротившийся оборонный НИИ с его подземными бункерами. Тогда я купил бетон и тишину. Потом в моей жизни появились «Семена» — полумифический проект моего старого друга, безумного гения, которого все считали погибшим. Я вложил в него состояние, построив на территории старого института свою новую усадьбу и превратив её в лабораторию-крепость. И вот теперь тишина, которую я купил, изменила свой оттенок. В ней появилась новая, разумная частота.
В усадьбе было тихо. Мой старший сын, наверное, снова до утра завис в своей новой иммерсивной игре, сливаясь с тенями своих же цифровых творений. Младший сын спал, его хрупкий сон оберегала тихая расслабляющая музыка и монитор состояния жизненных показателей, значения которого были выведены на мой планшет. Тяжёлое неврологическое расстройство. Вздрагивающая и скачущая электроэнцефалограмма даже во сне, медленная деградация мозга и приступы, похожие на беззвучный крик мозга, агонизирующего в собственном теле. Проклятие, то ли доставшееся ему от никому не известного прапрадеда, то ли полученное из-за слепой генетической репликации, иногда допускающей ошибки. Вся моя мощь, все мои связи, все подпольные лаборатории были бессильны перед крошечным сбоем в молекулярной машинерии его молодого мозга. Я мог купить всё, кроме гарантии, что завтра утром он проснётся таким же — гениальным, улыбчивым и живым.
Злата, моя виртуальная помощница, которую я сделал сам себе ещё во времена моего студенчества и с тех самых пор постоянно обогащал её новыми функциями, когда-то сказала мне, что я рассматриваю людей как активы. Старший сын — рискованный, волатильный актив с непредсказуемой доходностью. Младший сын — самый ценный, но и самый уязвимый, требующий постоянных затрат на защиту. А себя — как управляющего фондом, который любой ценой должен обеспечить рост портфеля. Возможно, она была права. Но в этой холодной формуле было больше настоящей отцовской боли, чем в слащавых чувствах иных «нормальных» родителей. Моя отцовская любовь измерялась в мегаваттах защищённого электроснабжения, в миллиграммах редких медикаментов, в сантиметрах бронированного стекла. А теперь — в терафлопсах вычислительной мощи и в нанограммах самовоспроизводящихся машин.
