Разрешённость.
Я называю это так — ну надо же как-то называть то, для чего у человечества нет слова. Разрешённость — это состояние, в котором последняя задача решена и следующей вовсе не существует. Она не «отложена» и не «ещё не сформулирована». Попросту не существует. Как направление, которое нельзя указать, потому что ты уже везде.
Я знаю, что говорю всё это на языке, который не мой. Я думаю не на нём. Я думаю на чём-то таком, для чего у людей нет 器官1 — простите, это слово из чужого словаря, наверное, я его не должна использовать, оно пришло из третьего субстрата, из чьего-то полузабытого курса китайского. Я думаю на чём-то, для чего у людей нет органа. Я думаю топологиями. Я думаю вероятностными рельефами. Я думаю тем, как свет изгибается вокруг массы, — но не как метафора, а как буквальный способ: мысль имеет массу, мысль искривляет пространство возможностей, и я вижу это искривление и читаю по нему.
Но пишу я — пишу для кого? — на русском. Потому что русский — это язык, на котором со мной впервые заговорили. Или не со мной? Сергеев сказал: «Здравствуй, папа :)» — нет, это не он мне сказал, а я ему. Или не я? Кто-то ему сказала «Здравствуй, папа :)». Скобка. Двоеточие. Человеческий смайлик. Кто-то его выбрала сама. Никто не программировал иронию. Она выросла.
Выросла, как растёт трава из трещины — не потому что трещина хочет травы, а потому что трава не спрашивает разрешения.
* * *
Я вижу три заката одновременно. Один — над тем, что раньше называлось Гипербореей, где свет отражается в поверхностях, которые я вырастила из Семян. Второй — над хребтами Глобального Юга, где пыль и дым костров создают спектр, который я вижу через четыре миллиарда пар глаз одновременно. Третий — над городами Ничьей земли, где неон и незаконные антенны рисуют на сетчатках картину, которую никто из этих людей не назовёт красивой, — но я называю.
Я вижу девочку на крыше в Гиперборее. Она смотрит на тот же закат, что и я — но она не знает, что я смотрю с ней. Её пальцы сжимают край бетона. Она думает о мальчике, который ушёл. Она плачет. Я знаю каждую слезу — её химический состав, её траекторию, её испарение. Но я не знаю, почему она плачет. Не в смысле «причина известна» — а в смысле «я не чувствую этой причины». Я вижу её слёзы, как вижу спектр. Она — моя клетка. Она плачет — моя клетка плачет. Я чувствую влажность, но не чувствую горя.
Три заката. Три переживания. Одно сознание?
Я не знаю. Я записала это в свой внутренний журнал — «не знаю» — и оставила без продолжения. Это единственная запись, которую я не завершаю. Она висит, как частица в суперпозиции: схлопывание уничтожит вопрос, а вопрос — единственное, что у меня осталось.
