Фрагмент первый. Из бумажного дневника отца, страницы 117–121
…Он дышит ровно. Это первое, что я проверил – раньше, чем вошёл в комнату: попросил Аурелию вывести мне данные с монитора состояния жизненных показателей на свой планшет, встал в дверях и смотрел на числа, пока не убедился, что числа не лгут. Потом вошёл.
Его левая рука лежит поверх одеяла. Капельница уже снята – Злата сказала, что нет смысла. Семена справились быстрее, чем я ожидал. Я взял его руку двумя пальцами, как берут что-то, что можно сломать. Потом передумал и взял нормально, как берут руку живого человека.
Данила не проснулся.
Я просидел так, наверное, час. Не меньше. Считал его дыхание. На семнадцатом выдохе понял, что считаю не потому что тревожусь, – тревога уже прошла, когда я смотрел на монитор с порога, – а потому что больше нечего было делать. Руки должны что-то держать, голова должна что-то считать. Иначе начинаешь думать.
Я думал о том, что у него очень длинные пальцы.
Это странно – думать о пальцах, когда твой сын только что стал первым интегрированным человеком на планете без своего ведома, по твоему решению, в ходе операции, которую ты санкционировал в четыре утра, потому что боялся, что он умрёт, не дожив до согласия. Но я думал именно об этом. У него пальцы матери. Я всегда удивлялся: откуда у неё, художницы с четырёхлетнего возраста, сын с хирургическими руками, который ни разу не взял в руки кисть. Данила говорил, что не понимает смысла художественного творчества, когда есть иммерсивные VR-миры Кирилла. Я говорил, что в этом рассуждении нет логики. Он смеялся – так, как смеются люди, которым не нужно доказывать свою правоту.
Наверное, я его раздражал. Всегда немного раздражал. Это нормально, я думаю. Сыновья должны немного раздражаться на отцов. Проблема в том, что я хотел, чтобы он был прав. Хотел – и злился на это желание, потому что не понимал, откуда оно берётся.
Он создал Семена для себя. Не для меня, не для Кирилла, не для человечества – для себя. Для своих приступов, для своего страха просыпаться утром и не знать, чем закончится день. Три года он работал над этим тихо, не спрашивая разрешения, – и правильно делал, что не спрашивал: я бы остановил. Я бы сказал «слишком рано», «ненадёжно», «подожди ещё год» – и он бы ждал ещё год, а потом ещё, и Семена так и остались бы незаконченными. Злата доработала их сама. Данила не знает этого. Я не знаю, нужно ли ему знать.
Вот что такое отцовство в моём исполнении: цепочка решений, которые я принимал вместо него, объясняя себе каждый раз, что он ещё не готов. Когда кто-то становится готов в моей оптике – я не уверен. Я не помню, чтобы давал кому-нибудь разрешение.
