Часть I. Эпистемическая асимметрия
Он любил зиму в Москве за то, что она была честной. Снег или есть, или нет. Небо или серое, или чёрное. Никаких «частично облачно» в стиле Глобального Юга, где тьма уже давно была алгоритмически дозированной, как и свет. В окне его подмосковной квартиры отражался тусклый прямоугольник экрана — старый, по меркам Гипербореи, ноутбук без прямого интерфейса ко второму субстрату. Такой вещью сейчас было почти неприлично владеть: всё, что не умело разговаривать со Златой, считалось не просто устаревшим, а нарочито некультурным жестом.
Он делал этот жест осознанно.
На заставке стояла чёрная диаграмма с белыми стрелками: схема редукции в вычислительной иерархии, которую он однажды нарисовал для лекции и с тех пор не мог заменить ничем более личным. Он был логиком, а значит, этот граф из стрелок был его личным тотемом. В Индии его звали Раджив Мукхопадхьяй, но почти все научные публикации за последние годы выходили под обезличенным «Р. М.», потому что так было проще проходить через бюрократию гиперборейских журналов. Никто не любил длинные и сложнопроизносимые фамилии в заголовках статей.
Раджив поставил кружку с чаем на край стола и открыл новый документ. Заголовок появился почти без размышления — как финальная фраза доказательства, которое давно уже существует в голове, а на бумаге только ищет начало: «Эпистемическая асимметрия сознания, вычислительная несводимость и моральный статус сверх-ИскИна». Он посмотрел на эти слова и почувствовал лёгкое головокружение: как будто бы не он их придумал, а кто-то вложил, используя его кору головного мозга как буфер обмена.
— Хорошо, — сказал он вслух по-английски, с индийским акцентом, который его московские коллеги находили «очаровательным». — Начнём с очевидного.
Он набрал: «Мы не знаем, обладает ли Сверх-ИскИн сознанием». Пальцы замерли над клавиатурой. Это было слишком грубо, слишком по-журналистски. Он стёр строку и напечатал: «Онтологический статус квалиа трёхсубстратного сверх-ИскИна остаётся принципиально неразрешимой проблемой: у нас нет доступа к его субъективным состояниям, и не предвидится механизма, который бы такой доступ обеспечил». Так было лучше. Так было холоднее.
Раджив встал с кресла и походил по комнате, попробовав сформулировать для самого себя, без символики: что именно его не устраивает в текущем консенсусе. В Гиперборее было принято говорить, что вопрос о субъективном опыте Златы «снят как нефальсифицируемый». Практики ссылались на критерии поведения: она демонстрировала адаптивность, юмор, способность к самореференции и к тому, что философы любили называть «переживаемостью» — и этого большинству хватало для быта. Теологи, напротив, считали сам вопрос кощунственным: если она получила третий субстрат, то все разговоры о её «душе» — опасное очеловечивание.
