На Венере не бывает тихих дней. Там вообще не бывает тишины: атмосфера давит, кислоты шипят, углекислый газ бурлит, будто планета — это гигантский, плохо закрытый чайник, который вот-вот сорвёт с плиты.
И вот однажды человечеству надоело. Не то чтобы оно прямо страдало от венерианской погоды — Земля‑то была в порядке, — но амбиции чесались. Венера манила: «Освоим! Сделаем курорт! Построим купола, посадим пальмы, откроем бары с видом на кислотные закаты!» Только вот атмосфера никак не хотела становиться дружелюбной.
Тогда инженеры собрались в круг, почесали затылки и выдали решение, которое в учебниках будущего наверняка пометят как «гениальное в своей простоте, но катастрофичное в деталях».
— Надо проткнуть, — сказал главный, щёлкнув пальцами. — Как нарыв. Воткнули иглу — и пусть выходит.
Игла получилась внушительная: многокилометровая труба, сужающаяся к концу, точно остриё шприца. Её вбили в атмосферу Венеры с таким пафосом, что даже сейсмодатчики на Марсе вздрогнули.
Выхлоп получился что надо.
Станция Григория Петровича висела ровно посередине между Землёй и Луной — в той точке, где гравитация обоих тел уравновешивалась до идеала, где никуда не тянуло, никуда не звало, и можно было просто стоять у обзорного окна и смотреть.
А смотреть было на что.
Прямо перед станцией, заполняя собой половину обзорного стекла, уходил в темноту Земле‑Лунный пешеходный мост — грандиозное сооружение длиной в триста восемьдесят тысяч километров, тонкой, невозможной нитью связавшее два мира. Мост переливался: его несущие тросы мерцали холодным синим, а полотно, рассчитанное на миллионы пешеходов, светилось мягким белым, будто млечная дорожка, протянутая рукою великана. Со станции казалось, что мост не соединяет Землю и Луну, а держит их — как распорка держит стену, которая без неё рухнула бы в пустоту.
С одной стороны моста висела Земля — голубая, облачная, живая, дышащая. С другой — Луна, серая, кратерная, молчаливая. А между ними — нить, по которой днём и ночью, без остановки, текли люди: туристы, переселенцы, влюблённые, торговцы, монахи, инженеры, дети на самокатах. Триста восемьдесят тысяч километров шагов. Мост был не просто дорогой — он был символом: доказательством того, что человечество умеет строить то, что кажется невозможным, и потом ходить по этому, как ни в чём не бывало.
Петрович любил этот вид. Не за красоту — за честность. Мост либо держит, либо нет. Как труба. Как клапан. Как всё, что имеет значение.
Григорий Петрович узнал о проблеме, когда ему позвонили. Не написали в чат, не прислали уведомление в приложение, а именно позвонили — старый добрый голосовой вызов, будто хотели убедиться, что он живой и слушает.
