Посвящается, Любе.
Той, кто приносила сметану,заботилась обо мне и называла меня «Принц».
Той, кто переживала за меня,когда думала, что я сплю,и всегда гладила, когда я подходил.
Ты ушла,но запах твой осталсяв моей памятинавсегда.
Сметану теперь я буду есть сам,но помнить тебя – буду всегда.
Твой Велес.
От автора
Эту книгу написал не я.
Ну, то есть формально – я. Сидел за компьютером, стучал по клавишам, правил запятые, мучился с диалогами. Но на самом деле всё это время рядом сидел серый кот с жёлтыми глазами и терпеливо ждал, когда я запишу то, что он мне надиктовывает.
Иногда он терял терпение и начинал орать. Тогда я откладывал клавиатуру, шёл на кухню, открывал холодильник, доставал мороженое. Мы ели его вместе – я откусывал вафлю, он орал, я давал ему кусочек. Ритуал был нерушим. Потом он садился мне на колени, мурлыкал, и мы продолжали.
Если вы ждёте от этой книги глубокого философского трактата о смысле жизни – не ждите. Здесь нет никакого смысла, кроме одного: кот. И человек. И сметана. И мороженое. И перчатка, которую он драл когтями с такой яростью, что я боялся за свои пальцы. И Люба, которая приносила сметану и читала по вечерам, пока Велес спал у неё на коленях.
Эта книга – для неё. Для Любы. Для женщины, которая кормила кота сметаной и называла его «наш Принц». Для той, кого больше нет, но чей запах до сих пор живёт в памяти серого нахала, спящего сейчас на моей клавиатуре.
Я не знаю, как Велес отнёсся к тому, что я записал его историю. Наверное, он считает, что я всё переврал. Что я недостаточно ярко описал его охоту за воробьями, недостаточно эпично – битвы с перчаткой, недостаточно вкусно – мороженое. Возможно, он прав. Но я записал, как смог. Остальное пусть додумает читатель. Или сам кот, если захочет написать продолжение.
А я пока пойду открою холодильник. Мороженное стынет, а Велес уже орёт.
Глава 1. Гаррисон Виер и явление меня миру
Я не помню момента, когда я открыл глаза. Не потому, что это было слишком давно, а потому, что первые недели жизни – это сплошной туман, состоящий из тепла, молока и толкотни. Говорят, люди помнят себя с трёх, четырёх лет. Я – с трёх недель. И то только потому, что мне пришлось бороться за место у самого вкусного соска, а такие унижения забывать не положено аристократу.
Всё началось с того, что я был. Просто был – маленький, мокрый, слепой и страшно возмущённый тем, что меня куда-то вытолкнули из тёплого, тесного, идеального пространства. Первое, что я ощутил, – холод. Второе – язык. Большой, шершавый язык, который прошёлся по моей морде, по ушам, по животу, и холод отступил. Это была мать. Я не знал тогда, что её зовут Герцогиня Элинор фон Блю, что у неё родословная в три страницы и она – победительница выставки в Санкт-Петербурге. Для меня она была просто теплом, которое пахло молоком и безопасностью.
