Иногда мы создаём миры не для того, чтобы убежать. Мы создаём их потому, что реальность давно перестала нас вмещать.
Здесь не хватает тишины, чтобы услышать собственный крик. Не хватает слов, чтобы назвать то, что разъедает нас изнутри.
Она — это ты.
Не отражение. Не улучшенная версия. Не мечта. Она — ты, которая больше не отступает, когда внутри становится невыносимо.
Внешне она почти неотличима. Те же черты лица, тот же взгляд — спокойный, чуть отстранённый, будто она всегда смотрит на шаг дальше настоящего. Но именно в этом «чуть дальше»и прячется пропасть.
Её глаза глубже. Не цветом — плотностью. В них живут тени, которых не должно быть. В них плавают обрывки чужих жизней, ещё не случившихся несчастий, возможных предательств. Она не видит будущее. Она его чувствует — как холодную воду, медленно поднимающуюся по щиколоткам.
Это не дар. Это расплата.
Её голос ниже твоего. Тише. Но в нём нет дрожи. Когда она говорит, воздух слегка сгущается, словно прислушивается. На тонких запястьях — едва заметные серебристые линии. Не шрамы. Следы. Трещины в материи души, которые однажды выдержали слишком сильный напор. Когда эмоции переполняют её, линии начинают светиться — тёплым, почти живым светом, как будто внутри неё течёт расплавленное золото чужих страданий.
В этом мире чувства не исчезают.
* * *Ночь в Нижнем Квартале была особенно тяжёлой. Чёрное небо висело низко, без единой звезды. Второе солнце сегодня так и не появилось, оставив город в сырой, вязкой тьме. Клиара сидела на краю полуразрушенной крыши, свесив ноги над пропастью. Внизу, в узких переулках, дрожали жёлтые языки масляных фонарей — больные, готовые погаснуть в любой момент.
Перед ней лежал потрёпанный блокнот. Страницы едва заметно дрожали, хотя ветра почти не было. Рядом стоял мальчишка лет четырнадцати — худой, с провалившимися глазами. Он дрожал не от холода.— Скажи — прошептал он, — скажи, что моя мать не умерла зря. Что кто-то запомнит.
Клиара закрыла глаза. Запястья уже горели. Тонкие серебристые линии пульсировали, освещая кожу изнутри тёплым, предательски красивым светом. Она не хотела. Знала цену. Но боль мальчишки была такой чистой, такой острой, что молчание разрывало её саму сильнее, чем любые слова.— Твоя мать не умерла зря, — тихо произнесла она. Голос был почти беззвучным, но каждое слово легло в воздух тяжёлым камнем, брошенным в стоячую воду. — Её жертва разбудила в людях то, что они давно похоронили. Страх ушёл. Теперь они видят. Теперь они идут.
Мальчишка всхлипнул. На его лице проступило нечто похожее на надежду — хрупкую, опасную.
