Мистер Садовник, которого в городе Полиграфе на планете Обджектов почтительно именовали Великим, отставил лопату и выпрямился. Спина неприятно ныла, что случалось с ним всякий раз после третьего часа непрерывной работы. Он снял очки — старомодные, круглые, с трещинкой на левом стекле — и принялся старательно протирать их уголком собственного белоснежного бока.
Мистер Садовник был буквой «Й». Не той броской, с жирной точкой и претензией на значительность, а скромным, даже застенчивым «И Кратким», который в любом слове норовит юркнуть на вторые роли. Белый, чистый, без единой засечки — только плавный изгиб да маленькая чёрная точка сверху, похожая на крошечную шляпку. Руки и ноги у него были вполне обыкновенные — тонкие, чёрные, с лёгким типографским блеском. Он не носил одежды — разумеется, ведь он был буквой, а буквы в Полиграфе обходятся без подобных излишеств, — но в его манере держаться чувствовалось нечто, что у людей назвали бы старомодной аккуратностью. Каждая его чёрточка была на месте, каждый изгиб выверен. Даже сейчас, после трёх часов на кладбище, он выглядел так, будто только что сошёл со страниц хорошо изданного фолианта.
Кладбище, на котором он трудился, простиралось на добрых четверть мили к северу от железнодорожного вокзала — единственной достопримечательности Полиграфа, если не считать двух десятков серых хрущёвок, собранных вокруг пустыря. Здесь, среди невысоких холмиков и покосившихся табличек, покоились буквы, чья жизнь окончилась прежде, чем они успели устареть, а они, как известно, не старели вовсе - они просто исчезали. Иногда постепенно, и в этих случаях их хоронили с почестями, а иногда внезапно, и тогда могила становилась последним пристанищем неразгаданной тайны. В нашей истории, к сожалению, фигурировал второй случай.
Мистер Садовник вздохнул и устремил взгляд на свежий холмик слева. Земля на нём ещё не успела осесть, хотя минуло уже два дня.
— Бедный Зело, — произнёс он вслух, ибо имел привычку разговаривать с покойными — привычку, которую в Полиграфе считали чудачеством, но ничуть не осуждали. — И никто ведь до сих пор не понял, что же с тобой стряслось.
Он надел очки, огляделся по сторонам и, удостоверившись, что на кладбище никого нет, позволил себе погрузиться в воспоминания.
Нельзя сказать, чтобы он любил это занятие. Воспоминания о том событии двухдневной давности были сродни старой ране, которая не болит, но не даёт забыть о себе. Однако мистер Садовник был, помимо прочего, буквой наблюдательной, а наблюдательность в его профессии — вещь необходимая. Ибо кто, как не он, знал, какие секреты хранит земля?
