Ветер здесь не пел и не завывал, как это обычно бывает в пустошах, а издавал протяжный, утробный вой, который, казалось, исходил не из атмосферных потоков, а из самой глубины израненной земли, словно древний, разбуженный и недовольный зверь, ворчал и метался в своей каменной клетке; он захлебывался пеплом и мелким, колючим песком, рвал в клочья изношенную одежду, сек по лицу, оставляя на коже красные, саднящие полосы, и толкал в спину с такой яростью, словно сама природа, оскорбленная присутствием человека, пыталась отогнать его, вышвырнуть обратно в тот мир, откуда он пришел. Дарк стоял на самом краю каменистого плато, широко расставив ноги в тяжелых, покрытых коркой засохшей грязи сапогах, и, не мигая, вглядывался в серую, дрожащую от зноя даль, туда, где, по слухам, передаваемым из уст в уста в придорожных тавернах и на ночных стоянках, начинались Мертвые горы, место, одно упоминание которого вызывало у самых отчаянных смельчаков холодную испарину и суеверный страх. Они не были горами в привычном, понятном человеку смысле — скорее, они напоминали исполинские клыки, торчащие из иссохшей, потрескавшейся пасти пустоши, острые, черные, лишенные даже намека на жизнь, словно сама земля здесь вывернулась наизнанку, обнажив свои кости. Небо над ними имело цвет застарелого синяка, тяжелое, давящее, словно налитое свинцом, и это зрелище не сулило ничего, кроме страдания, боли и, возможно, окончательного безумия, которое поджидало всякого, кто осмеливался ступить на эту проклятую территорию.
Ему было двадцать пять, но в глубине его глаз, цвета выгоревшей на солнце стали, застыла такая усталость, такая вселенская, изматывающая усталость, словно он прожил не четверть века, а несколько жизней, полных лишений, потерь и непрерывной, изнуряющей борьбы с самим собой. Испещренное мелкими шрамами лицо, давно не знавшее бритвы, загорелое до черноты, было неподвижным, как маска, вырезанная из старого, выдубленного временем и непогодой дерева, и только крылья носа слегка подрагивали, вдыхая горький, обжигающий воздух, наполненный запахом пыли и чего-то еще, неуловимого, тревожного, похожего на запах тлеющих углей. Дарк не пытался укрыться от ветра, не поднимал воротник, не отворачивал лицо; он стоял, словно каменное изваяние, и смотрел вдаль, на свою последнюю надежду, на место, которое внушало ужас любому здравомыслящему человеку, но для него было единственной оставшейся точкой на карте его собственного существования. Но Дарк давно перестал мыслить здраво, потому что обычная человеческая логика, присущая нормальным, не тронутым проклятием людям, привела бы его обратно в страх, в относительную безопасность разрозненных деревушек на границе, или, что вероятнее, к петле на ближайшем суку, к быстрому и окончательному прекращению всех мучений. Его же собственная, исковерканная реальность, его внутренний, постоянно пульсирующий в солнечном сплетении ужас, толкала только вперед, в объятия мертвого камня, в сердце этой безжизненной, враждебной земли, где, возможно, ждало его избавление, а возможно — полное и окончательное уничтожение.
