Мир Марка Александровича был разделён на две неравные, враждующие между собой территории, и граница между ними проходила по порогу герметичного шлюза операционного блока.
Первая территория – та, что оставалась снаружи, – была огромной, шумной и безнадёжно хаотичной. Там, в большом городе, люди жили так, словно их тела были отлиты из титана, а не сотканы из хрупкой плоти и уязвимых сосудов. Они превышали скорость на мокрой от осеннего дождя трассе, глушили стресс дешёвым алкоголем, ввязывались в бессмысленные драки и годами игнорировали давящую боль в груди, надеясь, что «само пройдёт». Эту часть мира Марк презирал с холодным высокомерием профессионала. Это была зона энтропии, бесконечный генератор случайных поломок, поставляющий ему работу.
Вторая территория была его личным храмом. Тридцать квадратных метров, облицованных светло-зелёным кафелем, где время текло иначе. Здесь температура всегда держалась на отметке восемнадцать градусов, воздух проходил тройную фильтрацию, избавляясь от городской пыли, а случайности были исключены строгим протоколом.
– Давление падает, – голос анестезиолога Паши звучал глухо из-за плотной маски, но даже через слои ткани Марк уловил в нем знакомые нотки усталой обречённости. – Шестьдесят на сорок. Марк, мы его теряем. Там просто живого места нет…
Марк не ответил. Он даже не поднял головы, полностью сосредоточенный на операционном поле, залитом ярким бестеневым светом.
Перед ним на столе лежал молодой мотоциклист. Ещё час назад этот парень летел по ночному шоссе, полный жизни и адреналина, а теперь представлял собой сложнейшую задачу по гидродинамике и сопротивлению материалов. Разрыв селезёнки, множественные переломы рёбер, кровь в лёгких – всё это было плохо, но решаемо. Настоящей проблемой была сложная, рваная рана брюшной аорты. Система стремительно теряла давление, и насос – сердце – начинал работать вхолостую, перегоняя пустоту.
– Отсос, – тихо, но отчётливо скомандовал Марк, не отрывая взгляда от пульсирующей в глубине раны алой точки.
В его протянутую ладонь мгновенно, с привычной тяжестью лёг холодный металл инструмента. Ассистентка Лена знала темп шефа и предугадывала его желания за долю секунды. Она боялась его ледяного спокойствия, и этот страх делал её идеальной – собранной, быстрой, бесшумной.
В эти минуты Марк запрещал себе думать о пациенте как о человеке с судьбой, именем и планами на выходные. Он не гадал, ждет ли парня мать, виноват ли он в аварии или стал жертвой обстоятельств. Эмоции были лишним шумом, помехой в эфире. Перед ним лежал сложный биологический механизм, в котором произошел критический сбой, и его, Марка, задача заключалась в том, чтобы найти поломку и устранить её до того, как система окончательно остановится.
