1264 год.
Конь ступал осторожно, пробиваясь сквозь переплетение корней и прошлогоднюю листву. Лес сгущался, впитывая последние лучи солнца, и сумерки ложились на землю тяжёлым, влажным покрывалом. Пепельный жнец Алан сидел в седле ровно, не сутулясь, словно стальная спица, вбитая в позвоночник. Светло-русые волосы, коротко остриженные у висков, слегка выбивались из-под капюшона, но взгляд оставался неизменным: серые глаза, холодные и цепкие, сканировали пространство без суеты. Он не смотрел — он вычитывал. Каждую тень, каждый шорох, каждую трещину в коре.
На нём была кольчуга с литыми латными пластинами, выкованными из святой стали и выкрашенными в глухой пепельный цвет, который не бликовал, а поглощал свет. На поясе, в кожаных ножнах, спала катана. Клинок, требующий не грубой силы, а абсолютной концентрации: каждый удар — расчёт, каждый поворот кисти — геометрия смерти. Мало кто из двенадцати жнецов мог позволить себе такую роскошь в ближнем бою. Алан мог. Мастерство оттачивалось годами, пока не стало рефлексом. Лишь ныне покойная Алая жница Ева владела клинком виртуознее.
Маршрутная карта выводила его в Лэнвер. Город-перекрёсток, где сходились три тракта. Не столица с её мрамором и интригами, не захолустье, гниющее от сырости. Середина. Каменные стены с потрескавшейся штукатуркой, черепица, покрытая мхом, узкие улицы, выбитые колёсами до костяных выбоин. Город, где останавливались, но не задерживались. Где пахло жареным луком, конским потом и вечной борьбой за медную монету. Алан хотел успеть до темноты.
Вечерело. Воздух остывал, но внезапно, шагах в двадцати правее тропы, среди стволов вспыхнул свет. Не огонь костра. Не факел. Жаркое, пульсирующее марево, от которого воздух пошёл рябью, как над раскалёнными углями. В такое время, на окраине леса, свет мог значить только одно.
Алан спрыгнул с седла. Ладонь легла на гриву коня — коротко, по-хозяйски. Поводья обвились вокруг шершавой коры ближайшего вяза. Узел затянулся туго.
Он двинулся вперёд. Шаг мягкий, бесшумный. Правая рука уже на рукояти катаны. Пальцы легли на потёртую кожу обмотки, чувствуя вес и баланс.
Над деревьями резко вскрикнули вороны. Чёрные комья взмыли в небо, каркая отрывисто, нервно. Конь за спиной фыркнул, переступил копытами, но Алан не обернулся. Не моргнул. Дыхание стало ровнее, тише. Мир сузился до тропы, до жара впереди, до напряжения в предплечье.
Свет пробивался сквозь чащу, выхватывая из полумрака силуэты. Три фигуры. Не люди.
Пламенные демоны.
Они напоминали ожившие кузнечные меха. Массивные, литые фигуры с кожей, натянутой на бугры пережжённых мышц, отливали багрово-красным, как раскалённый уголь под пеплом. Изо лбов, меж изогнутых, похожих на обугленные коряги рогов, вырывался живой огонь — не факел, а густое, ревущее пламя, пожирающее кислород и оставляющее после себя запах серы и палёной шерсти. Рты, оскаленные в постоянной, бессознательной ухмылке, были полны игловидных зубов, между которых сочилась тёмная, вязкая смола. Конечности заканчивались не когтями, а тяжёлыми костяными крючьями, способными раздирать плоть и камень с одинаковым безразличием.
