Пётр проснулся от того, что небо было разбито.
Впрочем, сначала он решил, что это просто трещина на потолке его съёмной комнаты. Таких трещин здесь было много — старый дом на окраине дышал на ладан, и каждое утро начиналось с переклички: скрип половиц, вздох батареи, шепот осыпающейся штукатурки. Пётр привык. Он даже давал трещинам имена. Ту, что над кроватью, он называл «Молния», а ту, что в углу, — «Великое разочарование».
Но сегодняшняя трещина была другой.
Она светилась.
Пётр протёр глаза, подумал о вчерашнем дешёвом пиве, но пива он пил мало — денег хватило ровно на одну бутылку. Свет не исчезал. Он струился откуда-то из-за старого слоя побелки, лиловый и жидкий, как чернила, разбавленные гноем. Пётр сел на кровати, и в этот момент по его позвоночнику пробежал электрический разряд. Странное ощущение: словно кто-то прочитал его позвоночник, как ноты, и сыграл на нём аккорд, которого никто не должен был слышать.
— С ума схожу, — сказал Пётр в пустоту.
Пустота не возражала. В этой комнате пустота вообще была главным соседом. Телевизор сгорел три месяца назад, холодильник гудел так, будто в нём умирало маленькое животное, а из окна открывался великолепный вид на кирпичную стену соседней пекарни. Пётр работал в этой пекарне. Он мыл противни. Ему было тридцать два года, он носил очки, которые вечно сползали на кончик носа, и знал три разновидности жира: растительный, животный и тот, который отскребают от противней лопаткой.
Сегодняшнее утро обещало быть таким же, как и все. Но лиловая трещина на потолке была весомее любого обещания.
Пётр протянул руку. Идиотский жест, знал он сам. В фильмах герои трогают странные вещи, а потом их разрывает в клочья. Но что ему было терять? Работу? Он её ненавидел. Жизнь? С неё и так уже слупили жир с противней. Пальцы коснулись трещины — и мир перестал быть миром.
Сначала звук. Не гром, не взрыв, а тихий, почти интимный *хруст*, как когда ломаешь сухой сухарь. Потом — запах. Озон, старое железо и что-то сладкое, приторное, похожее на букет цветов, брошенных в могилу. А потом — зрение подвело Петра окончательно.
Потолка больше не было.
Вместо него — разверстая пустота. Но не чёрная. Чёрный цвет — это хотя бы честно. Эта пустота была цвета синяка на рассвете: лиловое, багровое, с проблесками какой-то болезненной золотистой ржавчины. И в этой пустоте плавали осколки.
Они были похожи на стёкла. Тысячи, десятки тысяч осколков разных размеров — от песчинок до огромных пластин в человеческий рост. Они вращались медленно, как будто время здесь растеклось мёдом. На некоторых осколках Пётр увидел… отражения. Лица. Улицы. Дома, которых он не знал. Однажды мимо проплыл обломок с застывшим изображением женщины, которая держала за руку ребёнка, но ребёнок был чёрным силуэтом, пустотой внутри пустоты.
