До наступления тьмы и появления армии темных морков я не осознавала, насколько глубокой может быть ночь. В мире, где всегда горели прожекторы и уличные фонари, подсвечивались здания и сияли витрины магазинов, никогда не было по-настоящему темно. Не так, как теперь.
За окнами этого заброшенного магазина, где мы укрылись, тьма такая густая, что я не вижу домов на другой стороне улицы. Даже дорогу не разглядеть. Это вязкая, всепроникающая чернота, поглотившая всё вокруг. Я не могу понять, день сейчас или ночь. Мы давно потеряли счёт времени. Луна, которая могла бы осветить наши страдания слабым светом, тоже скрыта.
Я вздыхаю и отпускаю занавеску, позволяя ей вернуться на место. Нам нельзя смотреть в окна. Нас не должны заметить. Незаметность — наше главное правило выживания. Оно сохраняет нам жизнь уже больше полутора лет.
Именно столько прошло с того дня, когда свет впервые сменился тьмой, а затем она, подобно вирусу, распространилась по всему миру. Началось в Норвегии, потом тьма поглотила Швецию, а затем и остальные страны. Дневной свет исчез. Технологии человечества рухнули. Мы голодали, становились жертвами эпидемий, а по миру вспыхивали войны. Всё произошло стремительно, и вскоре нас осталось совсем мало.
Число людей на Земле резко сократилось, и мы были истощены ещё до того, как темные морки пришли завершить начатое. Теперь их армии маршируют по каждому континенту, сжигая города и уничтожая выживших. Они не ищут ничего, кроме нашего конца. Просто и ясно.
Всё, что нам остаётся, — пытаться выжить.
Я стою у окна и оглядываюсь на нашу группу. Четырнадцать человек. Лишь жалкая горстка тех, кем мы когда-то были. Голод — наш главный враг. Мы сталкиваемся с ним каждый день, едва сводя концы с концами. Сейчас это проще, когда ртов стало меньше. Но ещё несколько месяцев назад мы жили за счёт того, что находили в заброшенных домах, магазинах и больницах. Мы грабили всё, до чего могли дотянуться.
Инфекции и болезни тоже не щадят. Они унесли многих. Роды, старость — всё теперь угроза.
Мы вернулись в тёмные века.
— Отойди от окна, Мила, — говорит Зинаида Антоновна, самая старшая женщина в нашей группе. В прежнем мире она была из тех, кто выкрикивал расистские лозунги на базарах и площадях.
Спорить с ней — тратить силы зря. Я киваю и отхожу от стены. Она права: стоять у окна опасно. Мы не можем позволить, чтобы нас заметили — ни темные морки, что рыщут по миру и разрывают нас на куски, ни другие группы. В эти дни никому нельзя доверять. Даже своему племени.
Я сажусь на перевёрнутый ящик у книжной полки в этом маленьком деревенском магазине и пересчитываю свои припасы, разложенные у ног. Четыре банки консервированной красной фасоли — мои любимые — и одна без этикетки. Боюсь, там окажется кошачий корм или тушёнка. Если это корм, я обменяю его на консервированные фрукты, если дойдёт до такого.
