Вне Времени, в Безвременье, находилась Мастерская. Это было не место, а состояние: бесконечный зал, где вместо стен пульсировали первозданные потенции бытия, а вместо пола струилось ещё не сотканное время. Здесь стояли Станки — гигантские конструкции из тёмного дерева, серебряных нитей и золотых челноков. И на них Ткачи создавали Полотно Времени.
Один из них, старый мастер по имени Хронос (не бог, но ремесленник, носивший это имя как титул), был легендой. Его стежки были мельче атома, его узоры — сложнее ДНК. Он не просто соединял причину и следствие; он вплетал в материю оттенки надежды, горькую изнанку сожалений, золотые прожилки радости. Он ткал не линию, а полноценное полотно, где каждая секунда была объёмной и многогранной. Его достоинством была безупречность.
Его дочь звали Элей. С детства она росла среди шелеста нитей и мерного гудения Станков. Она училась у отца, и её пальцы были столь же ловки. Но в её душе зрело семя сомнения. Стоя за отцовским плечом, она видела, как на Полотне застывает в предопределённом узоре смерть ребёнка, как неотвратимо вплетается в жизнь человека чёрная нить отчаяния.
— Отец, — спросила она однажды, касаясь ещё влажного, только что созданного фрагмента, где переплелись слёзы и смех. — Разве нельзя выдернуть эту нить? Ту, что ведёт к боли?
