В Кромке пахло солью, ржавчиной и жареным луком — и все три запаха дрались между собой, как псы на привязи.
Яся Ольхова шла по Верхнему ярусу, прижимая к груди деревянный ящик с печатью Меры. Внутри, в гнезде из войлока, лежал залоговый камень — серый, величиной с кулак, тёплый, как живой. Яся знала, что камни тёплые. Она таскала их четвёртый год подряд и давно перестала спрашивать, что внутри.
— Не тряси, — сказала она себе под нос. — Трясёшь — значит, интересуешься. А интересуешься — значит, полезут.
Ящик не отвечал. Камни вообще редко отвечали.
Утро выдалось ясное, и Кромка сверкала, как мокрый камень на солнце. Город спускался вниз ярусами — Верхний, где жили счётчики и торговцы рыбой; Средний, где пахло варёной требухой и краской; Нижний, куда Яся старалась не ходить без нужды. А под всем этим — Прорва. Чёрная воронка в сердце города, такая широкая, что противоположный край терялся в дымке.
Если долго стоять у парапета и слушать, можно было услышать, как гудит Нить. Яся слышала её всегда, даже когда не слушала. Как будто в соседней комнате кто-то тихо держал одну ноту на виолоне. Иногда нота была тёплая. Иногда — злая.
Сегодня она была никакая. Просто гудела.
— Эй! Рыжая!
Яся обернулась. Из переулка вывалился Костик, приютский, мелкий, с разбитой губой.
— Чего? — сказала Яся.
— Там это… — Костик задохнулся. — Там девчонка на лесах. У Мельника. Сорвалась.
Яся не помнила, как поставила ящик. Просто в какой-то момент он стоял на земле, прислонённый к тумбе, а она уже бежала.
Леса стояли у стены старой сушильни — три этажа кривых досок, перевязанных верёвкой. Наверху, вцепившись в перекладину, висела девочка лет семи. Пальцы скользили. Под ней — восемь метров и булыжник.
Внизу уже собралась толпа. Никто не двигался. В Кромке всегда так: сначала смотрят, потом думают, потом зовут Меру. Порядок важнее человека.
Яся не думала вообще.
Она остановилась, вдохнула и почувствовала Нить — как всегда, под левой ключицей, тонкую, натянутую, тёплую. Она не знала, как это объяснить. Это было похоже на то, как если бы у тебя в груди была струна, а ты знал, что если потянуть — мир подастся.
Она потянула.
Нить зазвенела.
Девочка упала — но не вниз. Она поехала вбок, медленно, будто проваливаясь сквозь воду, и мягко легла на кучу прелой соломы у стены. Солома даже не разлетелась.
Толпа выдохнула.
Яся стояла, тяжело дыша, и чувствовала, как по левой ладони расползается холод. Так бывало всегда. Залог — это холод. Сначала в ладони, потом в груди, потом внутри пусто. Ты платишь.
