Дождь шёл третий день.
Не тот дождь, что бывает летом — тёплый, скорый, после которого пахнет землёй и детством. Нет. Этот дождь был из тех, что приходят осенью и остаются до весны, как незваный гость, которому постелили, а он решил, что теперь тут живёт. Он лил ровно, нудно, без ярости. Просто брал и лил. Как будто у неба было время.
Аркадия тонула.
Верхние ярусы — те, где жили люди с деньгами и чистые улицы, — ещё держались. Там вода уходила в трубы, трубы — в стоки, стоки — вниз, к тем, кому не повезло. А внизу вода не уходила никуда. Она стояла. В ней плавали дохлые крысы, обрывки афиш, чьи-то сны. В Нижних Ярусах говорили, что если долго смотреть в лужу, можно увидеть себя настоящего. Элиан не проверял. Он и так знал, кем был.
Он сидел в корчме «Три Пера» — заведении, которое держалось на честном слове, дешёвом пиве и упрямстве хозяина. Корчма стояла на самой границе между ярусами: одной стеной — на твёрдом, другой — над пропастью. Как и большинство в этом городе, она балансировала на грани и делала вид, что так и надо.
Элиан пил.
Пиво было кислое. Не то чтобы плохое — просто честное. Такое пиво не притворяется вином. Оно говорит тебе прямо: я — пойло для тех, у кого нет денег на лучшее, и я этим горжусь. Элиан уважал честность. В пиве. В людях — реже.
Он сидел в углу, спиной к стене, лицом к двери. Привычка. Не паранойя — ремесло. Когда ты зарабатываешь тем, что чинишь порванные истории, ты быстро учишься: неприятности приходят через дверь. И почти всегда — с улыбкой.
Перед ним на столе лежала игла.
Длинная, тонкая, с ушком, в которое можно продеть не нить, а чужую жизнь. Игла была старая. Металл потемнел, рукоять стёрлась там, где её держали пальцы. Много пальцев. Долго. Элиан не помнил, откуда она у него. Как и многое другое. Память — как решето: что-то держится, что-то уходит. Он давно перестал пытаться удержать.
За соседним столом сидел мужик.
Мужик был большой — не толстый, а именно большой, как шкаф, который решил стать человеком. Борода, руки как лопаты, глаза как у собаки, которую слишком часто били. Он пил водку. Не пиво — водку. Уже третью. И рассказывал.
— …и вот, значит, — говорил он, глядя не на Элиана, а куда-то в стену, — иду я через лес. Ночью. А лес — он же не спит. Он смотрит. Ты идёшь, а он смотрит. И вот слышу — плачет кто-то. Тонко так. Как ребёнок. Я туда. А там…
Он замолчал. Отхлебнул. Вытер рот рукавом.
— Там баба сидит. На пне. Волосы распущены, белые, до земли. И плачет. А рядом — куклы. Много. Из веток, из тряпок, из чего придётся. И все — как живые. Головы повёрнуты. Глаза есть. Рты есть. Я смотрю — и понимаю: это не куклы. Это люди. Маленькие. Сморщенные. Но люди.
