Станция «Орёл-7» висела на геостационарной орбите над Тихим океаном — серебристая спичка на чёрном бархате. Снаружи — мёртвая тишина космоса, внутри — гул вентиляторов, мерцание приборов и запах застоялой спёртости, который не отбивало даже кофе из автомата.
Радист Егор Лавров дежурил в третью смену. Один из шести на борту. Он не любил ночные смены — хотя какое тут имеет значение «ночное», когда за иллюминатором вечная тьма? — но другие спали, и цикловорот станции скрипел своим механизмом, как суставы старика.
Сигнал пришёл в 3:17 по бортовому времени.
Не радиосигнал. Не пинг. Скрежет — низкий, утробный, на границе слышимого диапазона, — прошёл по корпусу станции, как вибрация по зубам больного зуба. Приборы зафиксировали его как микросейсмическое событие: что-то ударило по обшивке снаружи. Мягко. Коротко. Так стучит в дверь тот, кто не уверен, что ему откроют.
Егор посмотрел на монитор внешнего обзора. Камера номер четыре — та, что смотрела на левый борт — показывала чёрную пустоту и россыпь звёзд. Ничего.
Он нажал клавишу переборки.
— Командир, тут… что-то стукнуло по корпусу. Снаружи.
Пауза. Потом голос Громова — хриплый, со сна:
— Метеорит?
— Не похоже. Слишком… ритмично.
— Включи полный внешний скан.
Егор запустил сканер. Тот работал сорок секунд — целую вечность. Результат лёг на экран строчкой параметров, и Егор перечитал её дважды, потому что мозг отказался верить с первого раза.
На корпусе станции, в районе стыковочного узла номер два, закрепился объект. Масса — сорок три килограмма. Температура — плюс шесть по Цельсию, что было невозможно для открытого космоса. Объект был тёплым. Он дышал.
Нет. Не дышал. Пульсировал.
К рассвету — по часам, не по небу — весь экипаж не спал.
Командир Громов, врач Юргенс, инженер Кадыров, биолог Свирина и радист Лавров стояли перед монитором внешнего обзора, на который теперь выводилось увеличенное изображение объекта.
Он выглядел как опухоль станции. Прежде всего — цветом: тёмно-багровый, как запёкшаяся кровь, с мраморными прожилками чего-то белёсого, проступавшего из-под поверхности. Форма — неправильная, текучая, будто комок желе, который медленно оплывал, прилепившись к металлу. Но не бесформенная: при долгом наблюдении проступала структура. Нечто вроде складок, или губ, или жабр — тонких пластин, которые раскрывались и закрывались с ритмом, не совпадавшим ни с одним человеческим дыханием.
От тела к обшивке тянулись нити — не щупальца, не присоски, а скорее корни, тонкие и полупрозрачные, которые уходили в стыки обшивки, в микротрещины, в заклёпки. Они не просто держались. Они искали. Егор видел, как одна из нитей, длиной в ладонь, медленно, по миллиметру в минуту, просовывала кончик под край теплозащитной панели — туда, где проходил кабель питания.