Двор Пепельных Вен пах кровью и лавандой, и я так и не решила, что из двух тревожит меня сильнее.
Лаванду жгли в курильницах вдоль галерей — тугими фиолетовыми пучками, перетянутыми чёрной нитью, — чтобы перебить запах, который здесь не выветривался никогда. Я поняла это в первую же ночь, пока меня вели через боковой вход для прислуги. Мимо кухонь, где над медными котлами стоял пар, пахнущий совсем не той едой, к какой я привыкла дома. Мимо винных погребов, где бутылки лежали под слоем пыли в палец толщиной. Мимо узкой комнаты без окон, где на полках теснились хрустальные флаконы с чем-то тёмным и густым; в свете свечи оно отливало багрянцем. Я не стала задерживать на них взгляд. Не потому, что не хотела знать. Потому что знала, и этого хватило, чтобы к горлу подкатил комок, который я проглотила, не сбившись с шага.
Три месяца подготовки уместились в один шаг через порог — в чужой дом, с чужим именем на языке.
Рекомендательные письма я написала сама, от имени несуществующей экономки из северных земель. До северных земель три недели пути, так что проверять никто не станет. Печать легла ровно: на неё ушёл целый вечер и две восковые плитки. Легенду я вызубрила до последней мелочи — откуда я, кто меня учил, почему оставила прошлое место. Ладони, в которых рукоять ножа оставила мозоли, оттёрла золой и жиром, чтобы они сошли за руки прачки. А имя повторяла по ночам, пока оно не перестало царапать язык; иногда, засыпая, я на секунду не могла вспомнить, какое из двух мне принадлежит.
Мира Эш. Не Мирослава. Просто Эш — как пепел, в который превратился дом, где я выросла, в ночь, когда стражи дома Вирейн пришли за отцом.
Под поясом юбки, в тонком шве, прижимался к бедру его нож. Единственное, что я позволила себе пронести сюда из прошлой жизни.
— Новенькая, — сказали за спиной.
Я не обернулась сразу. Не из дерзости. Первое, чему меня научил отец, ещё до того, как вложил в руку нож: никогда не показывай, что вздрогнула. Страх — язык, который понимают все хищники, а вампиры, должно быть, читают на нём лучше прочих.
Я досчитала до трёх. Спешка выдаёт вернее любой оговорки. И только тогда повернулась.
Передо мной стояла женщина в тёмно-сером форменном платье, застёгнутом под горло. Экономка — это сказала связка ключей на её поясе, звеневшая при каждом шаге, словно сам дом предупреждал о её приближении. Возраст не угадывался: сорок, а может, куда больше. Те, кто служит здесь долго, перенимают у хозяев что-то от их неподвластности времени.
