Ночь была студёной, и даже воздух казался жидким льдом. Марк стоял на плоской крыше больницы, прижимая к груди тело Даши, и смотрел, как город внизу медленно погружается в сон. Огни гасли один за другим, будто кто-то задувал свечи, и только редкие фонари ещё отчаянно боролись с тьмой, выхватывая из мрака мокрый асфальт, блестящий, как змеиная кожа. Ветер швырял в лицо мелкие капли — не то дождь, не то морось, — и они, смешиваясь со слезами, стекали по щеке Марка, оставляя на коже ледяные дорожки.
Он почти не чувствовал холода. Только тяжесть: тело Даши, прильнувшее к нему, казалось одновременно невесомым и невыносимо тяжёлым. Он смотрел на её лицо — бледное, спокойное, с закрытыми глазами, с губами, которые больше никогда не дрогнут в улыбке, — и где-то внутри, в том месте, где раньше жила надежда, разрасталась глухая, холодная пустота.
— Ты ушла, — прошептал он, и голос его сорвался. — А я даже не помню, как ты смеялась. Всё ускользает. Как дым.
Он сидел так, прижимая её к себе, пока небо на востоке начало светлеть — сначала робко, серо-жемчужно, потом всё смелее, золотом и розовым. Когда солнце, наконец, пробилось сквозь тучи, он поднялся. Ноги затекли, но он не обратил внимания. Он взял Дашу на руки — она была такая лёгкая, будто внутри неё больше ничего не осталось, только память, — и пошёл вниз по пожарной лестнице, ступая осторожно, чтобы не упасть.
Никита шёл рядом. Он не плакал — слёзы кончились ещё вчера, — но его лицо было серым, как асфальт под ногами. Он держался за перила, и каждый шаг давался ему с трудом: болезнь уже успела выпить из него силы, оставив только бледную тень мальчика, который когда-то бегал по крышам и смеялся.
— Мы должны дать ей покой, — сказал Марк, когда они вышли на пустынную улицу, и голос его был сухим, как потрескавшаяся земля. — Не здесь. Не в этом городе.
— Куда мы пойдём? — спросил Никита, и в его голосе проскользнула дрожь — не от холода, от безнадёжности.
— Я не знаю, — честно ответил Марк. — Но мы должны уйти. Здесь слишком много боли. Каждый камень, каждый фонарь — всё кричит о том, что мы потеряли.
Он перевёл взгляд на брата — на его прозрачную кожу, на тени под глазами, на кадык, который остро выпирал на тонкой шее. Никита был болен. Марк знал это. Он чувствовал это каждую ночь, когда брат кашлял во сне, когда его руки дрожали, когда он смотрел на Марка с надеждой, которая, казалось, вот-вот погаснет.
— Мы пойдём пешком, — сказал Марк, и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — В Тулу. Говорят, там есть больница. Там можно получить помощь. И там… там нас никто не будет искать.
