Глава 1. Пролог. Северный Рим
Он очнулся от холода.
Не от звука и не от света — именно от холода, который шёл снизу, от камня, как будто земля под ним помнила зиму, которой здесь не бывает. Лежал на чём-то мокром и твёрдом. Открыл глаза.
Странное небо. Слишком светлое для ночи, слишком тёмное для дня. Звёзд нет — только низкие облака, подсвеченные снизу чем-то оранжевым и пульсирующим. Он не знал, что это такое.
Он не знал многого.
Имя пришло первым. Антонин. Потом — второе, которое люди произносили с отвращением, с яростью, иногда со страхом: Каракалла. Прозвище за галльский плащ. Он носил его как оружие.
Это имя принадлежало ему, он вспомнил.
Потом пришло всё остальное.
Гета. Мать. Её руки, пытавшиеся удержать обоих. Кровь на её столе — не своя. Его собственная команда: делай, что сказано. И он сделал. И прожил с этим шесть лет — достаточно, чтобы понять: ни один эдикт, ни одна война, ни один закон не смывают того, что оставляет брат, убитый в объятиях матери.
Он сел. Под руками — брусчатка, мокрая и холодная, уложенная неправильно, не так, как укладывали легионеры. Вокруг - стены из незнакомого кирпича. Вверху что-то гудело — низко, ровно, как огромный металлический рог, которому незачем замолкать.
Двое прошли мимо. В одеждах, которых Каракалла не видел никогда. Они смотрели в маленькие светящиеся прямоугольники в руках и не замечали его так, как не замечают то, чего не ожидают увидеть.
Встал с трудом, но ноги держали.
В кармане — он обнаружил карман только сейчас, в окровавленной одежде — лежала монета. Его монета. Денарий 212 года с его профилем на аверсе. Каракалла поднёс её к свету. Металл потемнел, но профиль остался — тот же тяжёлый подбородок, тот же взгляд, в котором усталость и ярость давно перестали различаться.
Рядом в кармане лежала ещё одна монета. Другой профиль. Тоньше. Моложе.
Гета.
Он сжал обе монеты в кулаке. Постоял. Потом разжал и посмотрел ещё раз.
В этом незнакомом городе что-то звало его. Не голос — ритм. Тот самый, которым шагают легионы на марше: ровный, тяжёлый, неостановимый. Ритм, который руководил им всю жизнь.
Он пошёл на звук. Монету Геты нёс в левой руке до первого перекрёстка, до первого чужака с пустыми глазами, до первого момента, когда ритм совпал с шагами и город наконец стал понятен.
Понятен — как лагерь. Как маршрут. Как задача. Как цель.
О, этот город! Холодный, незнакомый, с фиолетово-багровым небом.
Северный Рим.
Сюда Провидение направило тень Императора.
В этот город искупления. Он нуждался в Каракалле, и Каракалла пришёл. В своём знаменитом коротком плаще и с коротким же мечом под ним. Да и сам Император невелик ростом, но замыслы его грандиозны. Под стать Северному Риму.
