В конференц-зале базы на Мауна-Кеа царила тишина, нарушаемая лишь гудением серверов и шелестом перелистываемых страниц. На столе, занимая всю поверхность, лежали распечатки, эскизы и планшеты. Это был результат бессонной недели — мозгового штурма, к которому Кроулинг привлек Елену и Алексея.
Они сидели вокруг стола, уставшие, с красными глазами, но в воздухе висело электричество предвкушения.
— Смотрите сюда, — Алексей, не веря своим глазам, наложил полупрозрачную пленку со своей схемой «узлов» из сна на эскизы Елены. — Мои узлы совпадают с вашими фрактальными разломами, Елена. А если добавить сюда структуру из моего видения...
Кроулинг, стоявший во главе стола, молча протянул руку и положил сверху свой лист с абстрактными геометрическими фигурами, которые снились ему последние три ночи.
Когда три слоя совместились, в комнате ахнули.
Это не была каша из несвязных образов. Это была идеальная, сложнейшая многомерная решетка. Узоры сновидений дополняли друг друга, как детали одного механизма. В центре пересечения линий образовался кластер странных символов — нечто среднее между клинописью, математическими операторами и нейронными связями.
— Это язык, — прошептала Елена. — Или код. Но это точно система.
Кроулинг долго смотрел на полученную схему. В его голове, привыкшей к анализу данных, щёлкнул тумблер. — Мы не просто видим сны, — сказал он тихо. — Нам передают инструкцию. Или чертеж. Но у нас нет ключа к этим символам. Нам нужен кто-то, кто мыслит за пределами стандартной лингвистики и физики.
Он достал телефон. — Я знаю одного человека.
Нью-Йорк встретил Кроулинга дождём и привычной суетой Манхэттена. Здание Колумбийского университета возвышалось мрачным силуэтом в вечерних сумерках.
Жан-Мари Лемьер ждал его в своём кабинете — просторном помещении с панорамными окнами и стенами, увешанными книгами. Сам ректор выглядел уставшим: мешки под глазами, седина пробивалась сквозь тёмные волосы, хотя Кроулинг помнил его ещё совсем молодым аспирантом.
— Алекс, — Жан-Мари поднялся из-за стола и крепко обнял друга. — Сколько лет? Пять? Шесть?
— Семь, — поправил Кроулинг, улыбаясь впервые за неделю. — С похорон Сары.
Они замолчали. Имя покойной жены Жан-Мари повисло в воздухе тяжёлым грузом.
— Прости, — наконец сказал Кроулинг. — Я не должен был...
— Всё в порядке, — Жан-Мари махнул рукой и опустился обратно в кресло. — Сара бы сказала, что работа — лучшее лекарство. А у тебя, я вижу, работы хватает. Что стряслось?
Кроулинг достал планшет и передал данные. Жан-Мари подключил его к большому экрану на стене.
