Город называется Бейкерсфилд. Если ты там не был, считай, что повезло. Это такая дыра в Калифорнии, где даже ветер воняет жжёным пластиком и чужим отчаянием. Фонари мигают, как больные нервы, а когда идёт дождь, он не смывает грязь, а просто размазывает её по стёклам, делая мир ещё более мутным и липким.
У парня по кличке Скаби не было даже нормального имени. Только кличка, въевшаяся в кожу глубже татуировок. Означала она Пятно. Потому что после его работы всегда оставались пятна. На асфальте, на линолеуме, на совести, которая уже давно не ныла, а просто лежала там, внутри, как выкинутый на свалку орган, который отказалиcь забирать санитары.
Скаби работал на страхе. Не на том красивом страхе из кино, когда герой бледнеет и выдаёт пафосный монолог. Нет. На том, который пахнет мочой и дешёвым потом, который заставляет людей сжиматься и становиться меньше, словно кто-то нажал на них невидимым прессом. Его ремесло было простым: чистить зубы тем, кто не платит картелю, выбивать долги из старых мексиканцев, помнящих ещё времена сухого закона, и держать на коротком поводке двух психованных питбулей, которые боялись даже собственной тени. Псы, как и он, были сломаны. Сломаны так давно, что уже и не помнили, каково это — быть целым.
Скаби не думал о вечности. У него был цирроз, коробка с фентанилом, которую нужно сбыть до рассвета, и постоянное, ноющее чувство, что за шиворот сыплется песок. Песок из пустыни Мохаве. Тот самый, который хрустит на зубах и напоминает, что ты — всего лишь песчинка. Одна из миллионов. Такая же серая, такая же безликая, такая же обречённая.
Всё полетело в бездну в три сорок семь ночи. В его трейлер — воняющий кислым пивом, старой кровью и матрасами, помнившими сотни чужих тел — ворвалась девушка.
Она была не из тех, что стоят на углу за двадцать баксов. Другая порода. Босая, в разорванной больничной сорочке, с глазами цвета горящего куста. Она не моргала. Или моргала, но Скаби не видел этого — движения век были слишком быстрыми, словно она жила в другом времени, в другом ритме, в другой песне. Она постоянно щурилась, будто мир вокруг был слишком ярким даже в темноте. Будто видела то, что скрыто от обычных глаз. Нити. Слои. Изнанку.
— Скаби, — сказала она и выплюнула на линолеум горсть светящихся белых червей. — Мне сказали, ты лучший. Ты умеешь делать так, чтобы никто ничего не понял.
Черви корчились, шипели и таяли, оставляя после себя пятна, похожие на созвездия, которых нет на карте звёздного неба. Они горели несколько секунд, а потом гасли, и на их месте оставался тонкий, почти невидимый пепел, который пах озоном и грозой.
