Пролог
Октябрь 1941 года. Город Калинин.
Ночь пахла гарью и сырой штукатуркой. Западный край неба вздрагивал бесшумными зарницами — фронт подошёл вплотную, и тяжёлые орудия репетировали похоронный марш для города.
В Императорском путевом дворце, в парадном двухсветном зале, где ещё вчера под брезентом спали беженцы, теперь метались тени. Люди в промасленных ватниках торопливо укладывали в фанерные ящики золочёные бра, малиновые штофные кресла, фарфоровых нимф и амуров. Спасали то, что ещё можно было спасти.
Иван Петрович Соболев, хранитель музейных фондов, сидел в углу на шатком венском стуле и перебирал старые описи. Ему было шестьдесят три, он помнил ещё тот, дореволюционный дворец — с газовыми рожками, скрипучими половицами и особенным запахом воска и лаванды, который теперь навсегда выветрился. Руки его дрожали не только от холода, но и от необъяснимой тревоги, поселившейся в груди с того самого дня, как он нашёл эту запись.
Он снова открыл пухлую тетрадь в кожаном переплёте — «Опись имущества, оставленного в покоях Ея Императорскаго Величества во время Высочайшаго пребывания в Твери. 1767 годъ». Пролистал до конца, туда, где чернила выцвели до бледной рыжины, а почерк менялся дважды. И увидел её снова:
«Ключъ отъ 12-й комнаты Е. И. В. — 1 шт. Мѣсто храненiя: у образа Св. Екатерины, восточный флигель. Оный ключъ не изымать безъ особаго повелѣнiя».
Ниже — приписка, сделанная, судя по наклону букв, уже в XIX веке, мелкая, почти стёртая: «Комнаты сей на планахъ нѣтъ. Искать тщетно».
Двенадцатая комната. В Путевом дворце их было одиннадцать. Одиннадцать покоев, предназначенных для отдыха императрицы и её свиты. Двенадцатой не существовало ни на одном архитектурном плане, ни в одной обмерной ведомости. Но она была. Иван Петрович чувствовал это костным мозгом, старым чутьём музейщика, который слышит фальшь в документе так же ясно, как музыкант — в нотах.
Он поднёс страницу к свету керосиновой лампы. В левом нижнем углу, там, где бумага пожелтела меньше всего, проступил едва заметный водяной знак — циркуль и наугольник, сплетённые вензелем «Е II». Масонский символ. Он видел такой однажды на старом надгробии в тверском некрополе, где покоился архитектор Никитин, строитель дворца.
Сердце пропустило удар. Иван Петрович медленно поднялся, прижимая к груди потрёпанный портфель с описью и своими записями. В восточном флигеле, в церкви Святой Великомученицы Екатерины, был образ — потемневшая икона в золочёном окладе. Он знал её с детства. И знал, что за ней — глухая стена.
