1.
Итак, идёт 2031 год, середина апреля, Итака, штат Нью-Йорк. На улице плюс семь по Цельсию, серое небо висит так низко, будто его кто-то придавил сверху бетонной плитой. Рейчел Фордайс возвращается на работу в энтомологическую лабораторию Корнеллского университета после двухнедельного больничного — банальный бронхит, ничего интересного. Она идёт пешком от своей квартиры на Колледж-авеню, минует кампус, пересекает Форест-Хоум-драйв и сворачивает на тропу, ведущую к старому кладбищу Ист-Лоун.
Она не планировала заходить на кладбище. Просто так вышло.
Ист-Лоун основали в 1878 году — сто пятьдесят три года назад, если считать от текущего момента. Здесь хоронили первых профессоров Корнелла, их жён, детей, умерших от дифтерии, потом — жертв испанского гриппа, потом — ветеранов Второй мировой. К 2031 году кладбище официально считалось заполненным на девяносто четыре процента. Новые захоронения — редкость, раз в два-три месяца. Место тихое, почти забытое. Газоны стригут раз в две недели. Пестициды здесь не применяли с 1987 года — после того, как выяснилось, что химикаты просачиваются в грунтовые воды и дают странный привкус водопроводной воде в трёх кварталах к югу.
Рейчел зашла на кладбище, потому что хотела сократить путь. Дорожка через Ист-Лоун экономила минут двенадцать. Она шла быстро, глядя под ноги, чтобы не наступить в грязь. На ней были резиновые сапоги цвета хаки и старый плащ, который она носила ещё студенткой. В руке — термос с остывшим чёрным кофе.
На полпути, между секцией G и секцией H, она остановилась.
Не потому, что что-то услышала. Наоборот — потому, что стало слишком тихо. Даже для кладбища. Не пели птицы. Не шуршали белки в сухой листве. Только ветер — и низкий, почти инфразвуковой гул.
Она опустилась на корточки.
Земля под ногами была песчаной, рыхлой, усеянной мелкими норками — десятки, сотни отверстий диаметром с карандаш, с аккуратными валиками вырытой земли вокруг. Каждая норка смотрела на юг. Рейчел знала эту особенность — земляные пчёлы ориентируют входы на солнце, чтобы утром тепло быстрее проникало в гнездо. Но чтобы столько норок на такой маленькой площади… Она подняла голову и огляделась.
Надгробия — мраморные, гранитные, известняковые, некоторые покосились, некоторые заросли мхом — стояли плотно, как зубы в старческой челюсти. Между ними земля была буквально изрыта. Рейчел прошла ещё двадцать шагов, потом пятьдесят. Норки не кончались. Они покрывали каждый свободный клочок земли, не занятый могилами. Пчелы не рыли норы на самих надгробиях — но лепили их вплотную к камням, будто используя могильные плиты как тепловые аккумуляторы.
