Закат на частоте соль-диез. Новелла первая
Посвящается тем, кто слышит время
1. Окно в вечность
Каждый вечер, когда солнце касалось горизонта и тени растягивались, как расплавленные струны, молодой музыковед Арсений садился у своего старинного граммофона. Он не просто слушал — он проникал.
Его дар пришёл внезапно, как мигрень: однажды на закате, при прослушивании органной токкаты Баха, комната поплыла, воздух загустел до плотности смолы, и Арсений оказался в Лейпциге 1723 года. Он видел пальцы маэстро, касающиеся клавиш. Чувствовал запах воска и пыльцы с лип.
Это не было галлюцинацией. Это было перемещение — полное, до дрожи в позвонках.
С тех пор он жил двойной жизнью. Днём — научный сотрудник Института истории музыки, коллеги считали его занудой с фотографической памятью. Вечером — странник во времени, гость венских салонов, свидетель премьер Бетховена и слёз Малера.
— Ты просто хорошо воображаешь, — говорила его коллега Анжелика, кривя губы. — У тебя нет способности. Ты — мистификатор.
Зависть — это когда твоя реальность слишком ярка, чтобы другие могли её вынести.
2. Религия звука
Арсений часто думал о Боге. Не о гневном старце, но о Создателе, который однажды, быть может, в минуту благословенной скуки, решил: «Пусть будет звук, организованный во времени».
Мир вокруг был мёртв. Он знал это не умозрительно — он чувствовал. Когда во время переноса он поднимался над Землёй и видел её маленьким голубым шаром в пустоте, его охватывал ужас. Вокруг — камни, газ, абсолютная глухота вселенной. Ни одной симфонии на Марсе. Ни одной фуги на Проксиме Центавра.
Только здесь, на этой пылинке, возникла музыка. А значит — возникла душа.
«Человек — это инструмент, которым Бог играет с самим собой», — записал он в дневнике.
Но однажды, вернувшись из 1893 года, где он смотрел на Чайковского за секунду до смерти, Арсений нашёл на своём столе анонимную записку: «Ты не путешествуешь. Ты сходишь с ума. И мы это докажем».
3. Эго и струнные квартеты
Самым страшным для него было не предательство коллег — они подделали его архив, подсунули фальшивые ноты и заявили на учёном совете о «профессиональной невменяемости».
Самым страшным была Аглая.
Он встретил её на закате, разумеется. Она играла Шопена в полупустом зале, и когда последний аккорд растаял, Арсений не понял — в какой он эпохе. Может, Париж 1830-х? Может, будущее? Аглая была везде. Она стала его любовью, его оправданием, его нотной тетрадью.
Но Аглая оказалась его Эго в женском обличье.
— Твои путешествия — бегство. Ты боишься, что без музыки ты — никто. Обычный зверь, который хочет жрать, спать и совокупляться.Она влюбила его в себя, чтобы потом сказать:
