Первые лучи солнца робко пробивались сквозь пыльные стёкла старой лавки, отбрасывая причудливые тени на полки с травами. Элин, стоя на деревянном стуле, аккуратно протирала стеклянные банки с настойками, вдыхая знакомый с детства аромат сушёных трав и морской соли. Этот запах был для неё таким же родным, как скрип половицы, как шум прибоя за окном.
Элин спустилась и пошла к окну. На горизонте море сливалось с небом. Несколько утлых лодчонок колыхались вдали, приветствуя утро белоснежными парусами. Пальцы машинально перебирали пучки трав, разложенные на подоконнике. Мята, розмарин, лаванда — каждая имела свою историю. Элин помнила, как мама учила её различать травы не только по внешнему виду, но и по едва уловимому аромату, по тому, как они шелестят на ветру. Элин печально оглядела комнату. Мамы давно уже нет, но её дух всё ещё здесь: в этих цветах, в этих настоях и рецептах, в ней самой.
У прилавка скопилась небольшая очередь. Местные жители заходили за целебными отварами, мазями и притираниями. Для каждого у Элин находилось доброе слово, улыбка и нужный рецепт. Она знала, что люди приходят не только за лекарствами, но и просто пообщаться — к молодой, но уже мудрой целительнице, которая унаследовала не только лавку, но и дар своей матери.
Скрипнула входная дверь, и в лавку вошёл Михель. Его рыбацкие сапоги оставляли влажные следы на полу, а на плече висела старая сумка с снастями. Элин улыбнулась, увидев его:
— Доброе утро, Михель. Что привело тебя так рано?
Он подошёл ближе, стряхивая капли влаги с капюшона:
— Здравствуй, Элин. Пришёл за снастями и немного трав для Роксаны. Она опять простудилась.
Пока Элин собирала заказ, они разговорились. Михель, как всегда, был немногословен, но в его взгляде читалась искренняя забота.
— Как твой отец? — спросил он, глядя на дверь, ведущую в жилую часть дома. — Вчера он долго не возвращался с маяка.
Элин на мгновение замерла, её пальцы сжались вокруг пучка ромашки.
— Он… задерживается в последнее время, — призналась она, стараясь скрыть тревогу. — Говорит о странном ветре, о том, что море ведёт себя неспокойно. Ну, — Элин неуверенно взмахнула рукой, — ты же его знаешь.
Михель кивнул, словно понимал больше, чем показывал:
— Если что-то понадобится, я на причале. Ну, ты же меня знаешь, — Михель улыбнулся и вышел.
Когда он ушёл, Элин долго смотрела ему вслед. В его словах была не просто забота друга — она чувствовала, что Михель знает больше, чем говорит. Знает о тайне маяка, о том, что тревожит отца.
Элин, как и Михель минутой ранее, поглядела на дверь. Там, в комнате, отдыхал отец. Ночь он, как обычно, проводил на маяке, а теперь отсыпался, завернувшись в шерстяное одеяло.
