Ада Морелл, 17 лет— слышит то, что ещё не случилось, и эхо того, что уже случилось. Светит ярче, чем умеет прятать.
Кассиан Вэр, старшекурсник— гасит чужой дар, сам себя глушит четыре года подряд. Дыра в шуме мира. Брат пропал.
Тея— соседка Ады, эмпат. Чувствует, у кого что болит. Носит чужую боль, как воду в горсти.
Феликс Дарн— скептик, измеряющий мир в формулах. Его дар — электромагнитные поля, и лампочки лопаются вокруг него в плохие дни.
Рен— наблюдатель. Молчит, читает на старом языке, помнит ходы, которых нет на картах.
Эли— мальчик с забинтованными запястьями и опасным неуправляемым даром.
Вивиан— старшекурсница с гладкой улыбкой и прибранной внутри комнатой, в которой никто не живёт.
Директриса Вейл— пепельная женщина, которая прятала вырванные страницы.
Прествик— смотритель. Сухой человек, который не говорит лишнего.
Тот, кто пьёт свет— вежливый человек в костюме столетней давности, с почти белыми глазами и очень большим терпением.
Вода была тёплой, и это было первое, что неправильно.
Ада знала это озеро всю свою короткую жизнь — знала его утренний холод, его осеннюю свинцовую тяжесть, знала, что в октябре оно делается ледяным, как церковный камень, и кусает за щиколотки даже сквозь резиновые сапоги. Но сейчас оно лежало вокруг неё парным молоком. Чёрное сверху, светящееся снизу, будто кто-то опустил под воду фонарь и забыл его там навсегда.
Она опускалась. Не тонула — опускалась медленно, спокойно, перевернувшись на спину, как осенний лист, который уже отслужил своё дереву и теперь просто ложится туда, куда тянет. Где-то наверху осталась поверхность — серебряная плёнка с трещиной луны посередине, — и эта плёнка делалась всё дальше, всё мельче, пока не сжалась до маленькой светлой монетки над головой.
Аде было семь лет. В этом сне ей всегда семь. Сколько бы раз он ни приходил — а он приходил десять лет, почти каждую ночь, — возраст не менялся. Будто часть её так и осталась навсегда на дне этого озера, маленькой девочкой в ночной рубашке, и только эта часть умела сюда возвращаться.
— Ты опять пришла, — сказал Тео.
Он сидел на дне, поджав колени к подбородку, и был совсем как настоящий. Рыжая чёлка прилипла ко лбу. На запястье — браслет из лески и жестяных колечек от банок, который ему запрещала носить мама, говорила, что он порежется. Он не порезался. Он утонул. Но во сне браслет всё ещё был на нём, целый, и Тео всё ещё улыбался ей снизу вверх — доверчиво, требовательно, как улыбаются только младшие братья, которые уверены, что старшая сестра починит вообще всё на свете.
