Воздух в предгорьях Наджи благоухал теплом очагов и сладостью спелых гранатов. Солнце, ещё не набравшее полную силу, золотило резные балконы богатых домов, с цветными витражами. Но стоило светилу заглянуть в ремесленный квартал, как оно будто тускнело, сминаясь о стены из почерневшего от времени и копоти ракушечника. Дома здесь жались друг к другу вплотную, образуя узкие, кривые улочки, где даже в полдень царил глубокий, сырой полумрак. И даже воздух здесь был совершенно другим. Вместо аромата фруктовых деревьев в квартале царил дым кизяка и запах едкой овечьей шерсти, вымоченной в чанах с купоросом.
В тени огромного, многовекового ореха, под сенью раскидистых ветвей сидел Алишер. Он тоскливо смотрел на свой дом. Некогда крепкое, добротное строение из дикого песчаника превратилось в ветхое жилище, чьи стены покрылись сетью извилистых трещин. Когда-то он, Алишер Мамезаде, был известным на всю округу мастером. За его коврами охотились купцы из самого Тифлиса и Баку. Работая у станка, он чувствовал себя настоящим художником, оживляющим бездушное полотно.
А теперь он глубокий старик, едва сводящий концы с концами. Бедность повсюду оставила следы. Она въелась в стены дома и скудную пищу. Но не это было самое печальное. Главная боль сидела намного глубже, в сердце, выжженном ненавистью дотла.
Пальцы, когда-то ловкие и быстрые, а теперь кривые и узловатые, словно корни старого винограда, с неистовой, почти слепой яростью вплетали алую нить в основу будущего ковра, заставляя крутиться волчком ветхую каляхчу с нитками. Работа мастера стала похожа на ритуал отчаяния. Каждый туго затянутый узелок походил на каплю крови… Крови его старшего сына, Джавида, павшего от пули родича Зураба Искандерова. Крови, что кричала с земли, требуя отмщения. И Алишер поклялся выплатить долг. Поэтому он продолжал вплетать свою месть в податливую ткань, чувствуя, как тяжесть лет и горечь утраты множат его никчёмность.
— Ата, он идёт, — прошептала Лейла, отодвигая занавеску.
Сердце девушки тяжёлой глыбой скатилось к ногам, а потом рванулось обратно, к горлу, заставляя кровь бить в виски частым, предательским барабаном. Этот стук был громче зова муэдзина, настойчивее шёпота матери. Он заглушал всё, кроме вины, что поднималась в ней горьким комком.
По дороге, разбрызгивая копытами вороного жеребца липкую грязь, скакал Зураб. Даже издали был виден, слепящий глаза, золотой отблеск газырей на его щёгольской черкеске. Каждый их блик, был словно насмешкой над их бедностью и убогой, застывшей в скорби, жизнью.
