Глава 1: Ритм мертвой меди
Прага не встретила гостей колокольным звоном. Вместо него ударил скрежет – сухой, бездушный звук стали, грызущей медь.
Юлиан придержал коней у заставы перед Пороховой башней. Туман здесь был настолько плотным, что фонари кареты превратились в тусклые желтые пятна, безнадежно тонущие в киселе из угольной сажи и перегретого пара. Воздух на вкус напоминал холодную ржавчину. Над городом, подобно костлявым пальцам гиганта, взмывали черные шпили, утыканные иглами антенн, но Лина не смотрела на них.
Она слушала. Это был «Пульс».
Тысячи механизмов за городскими стенами работали в чудовищном, неумолимом унисоне. Тик. Так. Тик. Так. Звук не доносился из одной точки – он сочился из брусчатки, пропитывал подошвы сапог, вибрировал в железных ободьях колёс и, что страшнее всего, начинал диктовать ритм сердцу. Лина чувствовала, как пульс, ещё час назад свободный после горного спуска, теперь послушно ломается, подстраиваясь под этот вездесущий метроном.
– Слышишь? – Марко перехватил её взгляд.
Его лицо в полумраке кареты казалось бледной маской. Пальцы, привыкшие к тяжелым клавишам «Железного Бехштейна», нервно барабанили по коже сиденья, пытаясь выбить синкопу, сбить навязанный темп. Но ритм Праги был сильнее: он всасывался в кости, как акустический паразит.
– Моретти не просто завел часы. Он завел людей, – прошептал Марко. – Посмотри на них.
Она прильнула к стеклу. Мимо заставы тянулась вереница горожан. Они двигались странно – прерывисто, делая шаг строго на каждую сильную долю. Мужчина в котелке перехватил трость ровно на «два». Женщина в шали моргнула в такт щелчку ближайшего уличного хронометра. В движениях не было грации, только геометрическая неизбежность. На груди висел маленький латунный резонатор – «Личный Хронос», связанный с центральной башней. Если прибор вспыхивал красным, человек замирал в судороге, пока внутренний ритм снова не входил в фазу с городом.
– Это не город, это фабрика послушания, – глухо отозвался Юлиан с козел и натянул вожжи.
К карете направился «Настройщик».
Плащ Настройщика был забрызган маслом, а на месте ушей торчали медные воронки-улавливатели. Он шел, чеканя шаг так безупречно, что под кожей чудились не мышцы, а шатуны и поршни. В руках он держал длинный камертон, верхушка которого вибрировала, испуская тонкий, сверлящий уши свист.
– Колледж Святой Цецилии поработил здесь само время, – Юлиан обернулся, и его глаза за линзами очков блеснули сталью. – Лина, виолончель должна молчать. Если она хоть на йоту отзовется «черным резонансом» Бальтазара, нас сотрут в порошок прямо в этих воротах.
