Глава 1. Вена. Главное здание университета на Рингштрассе. 21:15
Эмма Штерн, заведующая библиотекой музыкознания, медленно, почти с наслаждением повернула ключ в тяжелом замке отдела оцифровки. Звук старого механизма — сухой, маслянистый щелчок — отозвался в её позвоночнике привычным успокоением. Работа окончена.
В коридорах университета воцарилась та особая, бархатистая тишина, которая бывает только в зданиях с двухсотлетней историей. Это не была пустота; это была тишина, пропитанная запахом пересушенной бумаги, мастики для паркета и кислым духом кофе, оставшимся от студентов, которые еще час назад штурмовали залы перед сессией. Воздух казался густым, как старое вино, и Эмме чудилось: если замереть, можно услышать шепот всех диссертаций, когда-либо написанных в этих стенах.
Эмма поправила очки, дужка которых за день натерла чувствительную кожу за ухом. Сегодняшний день выпил из неё все соки. Сначала — бесконечная инвентаризация, где половина коробок пришла с нарушенными пломбами. Затем — безобразная сцена с профессором Гринвальдом. Старик впал в настоящую истерику из-за утерянной партитуры Малера — факсимиле 1892 года, которое, по его словам, «содержало ключ к пониманию венского надлома». Он кричал, брызгая слюной на её чистый стол, что современные библиотекари — это «могильщики смыслов», а Эмма лишь молча смотрела на его дрожащие, покрытые пигментными пятнами руки. К пяти часам добавились счета за софт — суммы были такими, будто университет снаряжал экспедицию на Марс.
Она бросила взгляд на монитор. Синее свечение экрана подчеркивало глубокие тени под глазами. Эмма не была стара, но в этом свете её лицо казалось высеченным из того же серого камня, что и фасад университета.
В углу зала, у высокого окна с видом на подсвеченные шпили Вотивкирхе, замерло новое приобретение библиотеки — цифровое пианино последней модели. Оно выглядело здесь чужаком, пришельцем из стерильного будущего. Лакированный черный корпус в холодном лунном свете казался куском застывшей смолы. Инструмент был идеально настроен, вычищен до блеска, лишен малейшего изъяна — и именно за это Эмма его втайне ненавидела. В нем не было души, только безупречные алгоритмы.
Эмма уже протянула руку к рубильнику, когда динамики издали короткий, сухой щелчок.
Она замерла. Звук был пугающим. Так щелкает статическое электричество или… сустав очень старого человека, решившего наконец подняться из кресла.
В пустом зале этот мимолетный звук показался громом. По затылку пополз холодок. Эмма не была суеверной, но в этом щелчке почудилось что-то органическое, живое. Она медленно повернула голову. Лакированная поверхность пианино отразила её бледное лицо, искаженное кривизной корпуса.
