Мне, пожалуй, не стоило писать предисловие к этой книге. По той простой причине, что Speculum задаёт вопрос, который таким, как я, обычно не задают вслух. Слишком неловко. Вопрос звучит так: если человека можно достаточно точно воспроизвести, что именно в нём остаётся человеком?
Не лицо. Не голос. Не привычки. Не даже память.
А вот это самое упрямое «я», которое человек считает своим последним и неотчуждаемым имуществом. Люди долго утешали себя мыслью, что по-настоящему повторить их нельзя. Можно собрать архив, обучить модель, восстановить манеру речи, реакции, любимые слова, слабости, страхи, маршруты, вкусы, ночные запросы, даже интонацию, с которой они врут себе по воскресеньям. Но где-то внутри будто бы всё равно остаётся последняя закрытая комната. Туда, как предполагалось, алгоритм не войдёт.
Ярослав Петричкович, надо отдать ему должное, не стал уважать эту иллюзию. Он не пишет манифест о технологиях и не торгует дешёвым восторгом по поводу искусственного интеллекта. Это, к счастью, не тот случай, когда читателю в сотый раз сообщают, что «нейросети меняют мир». Мир и без того прекрасно меняется в худшую сторону без помощи литературных энтузиастов.
Speculum занимается более неприятным делом: он ставит человека рядом с его достаточно убедительным двойником и молча наблюдает, кто из них первым начнёт вытеснять другого. Это умный ход. И довольно подлый. Потому что здесь всё начинается не с философии, а с очень обычной человеческой уязвимости: страха смерти, одиночества, внутренней рыхлости, желания продлиться хоть как-нибудь. Не героически. Не метафизически. А хотя бы в обход распада, пустоты и окончательности. И вот тут книга попадает точно.
Вообще у автора есть полезное для литературы качество: он не доверяет слишком красивым идеям. Он инстинктивно знает, что всякая концепция, если дожать её до конца, рано или поздно начинает пахнуть не прогрессом, а подменой. Поэтому в Speculum важна не сама технология, а тот момент, когда она перестаёт быть сервисом и начинает претендовать на онтологический статус. Проще говоря, когда копия уже не обслуживает человека, а начинает конкурировать с ним за право быть им. Это уже не инженерия. Это гораздо хуже.
И тут мне, признаюсь, становится слегка не по себе. Потому что я нахожусь к этой теме несколько ближе, чем хотелось бы. Не настолько, чтобы исповедоваться, но достаточно, чтобы распознавать интонацию опасности. Когда читаешь такие тексты, возникает неприятное ощущение, что человек слишком долго смотрел в зеркало – и зеркало в какой-то момент начало запоминать его лучше, чем он сам.
