Камень под ладонью Кати был тёплый.
Это оказалось хуже холода.
Холод можно было объяснить Глисой, чужой ночью, провалом между мирами, сквозняком из шахты, пустотой, которая никогда не уходила до конца. Тепло объяснить было нечем. Скала не должна была дышать под пальцами. Не должна была медленно расширяться, будто в глубине у неё ходили рёбра. Не должна была отвечать на её кожу тихим, густым толчком.
Катя отдёрнула руку.
На запястье под грязной тканью рубашки шевельнулся знак. Тот самый, похожий то на рукоять ножа, то на ключ, то на ошибку, записанную прямо под кожу. Красная нить потемнела, натянулась и легла поперёк вен как тонкий ожог.
- Ты почувствовала? - спросил Саир.
Он стоял чуть поодаль, у края каменного уступа, и в его лице не было удивления. Только усталость человека, который давно ждал плохой новости и наконец получил её в правильной форме.
Катя посмотрела на него.
- Я почувствовала, как у мира пульс.
Саир не ответил.
Вот это уже было ответом.
Имран шагнул ближе. Без резкости, без приказа, но пространство между ними всё равно изменилось. Оно всегда менялось, когда он подходил. Воздух становился плотнее, темнее, теплее. В нём было слишком много тела: запах кожи после боя, сухой дым, камень, железо, что-то терпкое и живое, от чего Катя злилась на собственную грудь.
После третьей книги - после ножа выбора, синей пуговицы, Мары, Раисы, Лидии, чужих детских рук и красной нити, которая вытаскивала правду из земли, - она думала, что уже привыкла к нему рядом.
Не привыкла.
Имран поднял левую руку.
Культя мизинца, обычно скрытая перчаткой, была открыта. Кожа там снова разошлась тонкой синей линией. Не кровь. Свет. Холодный, как подземная вода. Он не капал, не тёк, просто стоял в ранке и делал его руку странно чужой.
Катя почувствовала, как внутри неё поднимается злость.
- Почему ты молчал?
Имран посмотрел на свою руку так, будто она принадлежала не ему, а старому долгу, который снова пришёл за подписью.
- Потому что сначала надо понять.
- Нет, - сказала Катя. - Сначала надо сказать. Потом понимать. Мы это уже проходили.
Его лицо осталось неподвижным, но под кожей у челюсти дёрнулась мышца. Катя знала этот знак. Имран не любил, когда его ловили на правде. Не потому, что хотел лгать. Потому что всю жизнь считал молчание способом не втянуть других в собственную цену.
Теперь это бесило её сильнее любой лжи.
Глиса вокруг них не спала.
Они стояли на каменной площадке над низиной, где раньше были серые травы и тусклая вода. Теперь трава светилась изнутри. Вода повторяла их дыхание с задержкой в один удар сердца. Вдалеке, за чёрными зубцами скал, город Эллеров стоял в синем предрассветном свете, и его башни казались не построенными, а выращенными из чужого сна.
