Жизнь моя, милостивые государи, до недавнего времени представлялась мне подобною повозке, которая, влекомая неведомою силою, движется чрез леса, поля и города, увозя с собою меня, родных моих и всякого, кому выпало сопутствовать мне на сей дороге. Все они, казалось мне, сидели лицом вперёд и с надеждою, любопытством, а подчас и страхом смотрели на ещё неведомый путь.
Я же один сидел к ней спиною.
Не берусь судить, по чьей воле досталось мне столь неудобное место; однако с ранних лет взгляд мой обращён был на то, что уже оставалось позади.
Посему о приближении примечательного происшествия узнавал я прежде всего по лицам моих спутников. Сам же, лишённый возможности видеть причину всеобщего волнения, стряхивал дорожную пыль с рукавов камзола и дивился внезапному их смятению.
Но стоило событию миновать нас, как оно впервые открывалось моему взору. Я различал подробности, прежде ускользнувшие от других, вспоминал слова, которым никто не придал значения, сопоставлял лица и поступки. И то, к чему ещё недавно сердце моё оставалось холодно, начинало тревожить его с такою силою, словно происходило в сию самую минуту.
Только разделить сие позднее волнение почти никогда не удавалось. Спутники мои уже забывали о происшедшем и ожидали новых перемен. Мне же оставались одни тени.
Так проходили годы. Повозка тряслась на ухабах, рядом со мною менялись лица. Одни спутники сходили, другие занимали их места. Лишь прошлое не оставляло меня и мало-помалу сделалось мне ближе многих живых.
Я привык к сему положению и уже не почитал его ни несчастьем, ни особливою милостью Провидения. Таков, полагал я, был назначенный мне образ взирать на мир.
Однако недавно случилось со мною происшествие, после которого я усомнился не только в том, куда обращён мой собственный взор, но и в том, верно ли мы понимаем дорогу, по которой движемся.
О сем происшествии намерен я поведать со всею точностью, какая доступна памяти человеческой. А посему прошу вас, милостивые мои государи, не спешить ни с насмешкою, ни с осуждением, прежде нежели узнаете всё, что произошло со мною…
Голубоватые строки прочитанной рукописи оплывали белёсым пеплом. Весёлый огонёк с каждой затяжкой пожирал пожелтевший лист, свёрнутый в подобие самокрутки.
Михаил Петров смотрел на него с невольным раздражением: с детства эти бумаги казались ему почти священными. Особенно обидно было видеть их в таком употреблении у родного дяди.
Георгий Николаевич Симбирский сидел у стола, придвинувшись боком к маленькой керосиновой лампе, курил, щуря усталые серые глаза, и словно не замечал укоризненного взгляда племянника. От его некогда щегольского офицерского вида за недели похода осталось немного: тёмные усы отросли, щёки ввалились, на воротнике гимнастёрки выступила белёсая соль высохшего пота, а сапоги у печи покрывала корка засохшей грязи.
