Слова, которые нельзя дочитать
повесть
Глава 1. Пакет без обратного адреса
Пакет лежал на полу у двери, когда Виктория вернулась с работы. Тонкий, в крафтовой бумаге, без обратного адреса. Она чуть не переступила через него — на автомате, как переступает через тапки, которые Алиса снова бросила в коридоре. Но остановилась. Имя на пакете было напечатано, не написано от руки. «Виктория Сергеевна Орлова». Полное имя, с отчеством. Так её никто не называл, кроме налоговой и банка.
Она подняла пакет, потрясла — лёгкий, внутри что-то тонкое, плоское. Книга. Или брошюра. Или журнал. Она не стала открывать в коридоре, прошла на кухню, поставила чайник, села за стол. Алиса была у отца — по четвергам ночевала у Андрея. Квартира тихая, только холодильник гудит.
Виктория разорвала край пакета. Внутри — книга. Тонкая, страниц сто, не больше. Переплёт потрёпанный, углы загнуты, корешок треснул посередине. На обложке ничего — ни названия, ни автора, ни издательства. Просто серый картон, потемневший от времени. Она провела пальцем по корешку — бумага шершавая, как старая обложка из тех, что делали в типографиях при заводских клубах. Тех самых, которые потом закрылись, а их оборудование сдали на металлолом.
Чайник щёлкнул. Виктория налила себе чай, но не стала пить — поставила чашку рядом, чтобы просто грела руку. Открыла книгу.
Первая страница начиналась без титульного листа, без оглавления, без предисловия. Просто текст. Шрифт незнакомый — не Таймс, не Гарамонд, не Палатино, не один из тех, что она видела за пятнадцать лет работы в издательстве. Какой-то свой, неизвестный, с тонкими засечками и странной формой строчных «а» — почти круглых, как в рукописном. Бумага желтоватая, плотная, с едва заметной зернистостью. Не тиснёная, не мелованная — просто хорошая старая бумага.
Виктория прочитала первую строчку. Потом вторую. И перестала замечать чай.
Это была история женщины по имени Нина. В 1971 году она стояла на перроне вокзала в маленьком городке — название не называлось, но по описанию похоже на что-то южное, пыльное, с тополями и белой известкой на стенах — и не могла решить. Перед ней был поезд. Не товарный, не электричка — пассажирский, с зелёными вагонами и проводницей в форменном платье, которая уже закрыла дверь, но ещё не дала свисток. За спиной — мужчина. Не муж, просто мужчина, с которым она жила третий год. Не любила, но боялась оставить. Не потому что он был плохой — он был нормальный, в меру добрый, в меру внимательный, в меру выпивающий. Просто он был, и уходить было некуда, а оставаться было незачем. А поезд шёл к матери. Мать жила в другом городе, в однокомнатной квартире с балконом, выходящим на стадион. Мать звала. Мать писала письма — бумажные, синей пастой, с просьбами, которые никогда не звучали как просьбы: «Нина, мне тут одной хорошо, но я понимаю, что тебе лучше там». Мать умела так — говорить «тебе лучше», когда имела в виду «приезжай».
