Есть Москва, которую знают все. Город стекла, бетона и стали. Миллион немых огней в ночи, вечный, низкий гул магистралей, стремительный и безликий поток дел, целей, ключевых показателей эффективности. Это город, который уверенно считает себя вершиной эволюции, конечным продуктом прогресса. Он живёт по понятным законам: градостроительным, рыночным, логистическим.
А есть другая Москва. Та, что не кричит о себе с рекламных щитов. Она прячется. В глубоких трещинах старого асфальта на тихих улицах за Садовым кольцом. В шепоте вековых лип в запущенных палисадниках. В скрипе половиц дореволюционных особняков, который звучит чуть иначе в три часа ночи. В странной, густой, внезапно наступающей тишине на заброшенном пустыре за Московской кольцевой автомобильной дорогой, где городской шум вдруг стихает, будто его втянуло в себя болото. Это город-память. Город-эхо. Город-след. И у него были хозяева задолго до того, как первый славянский князь приказал срубить здесь крепостицу на холме.
Мы, дети логики и света, давно забыли их имена или свели их к детским страшилкам. Леший. Домовой. Водяной. Кикимора. Банник. Для наших пра-прапрадедов они не были персонажами сказок. Они были условиями аренды. Живыми, капризными, могущественными силами природы и места, с которыми нельзя было бороться – с ними нужно было договариваться, чтобы выжить. Принести дары. Помнить правила. Чтить пороги. Знать имена. Это был древний, сложный, не писаный, но священный протокол сосуществования. Договор о ненападении между человеческим миром и миром, который был здесь первым.
Потом мы решили, что выросли из этих первобытных суеверий. Решили, что наш новый протокол – свод законов, чертежи, бетон и вай-фай – сильнее и правильнее. Мы демонстративно забыли правила. Перестали стучать, входя в лес, – ворвались в него с бензопилами. Начали шуметь так, что заглушили саму тишину, из которой родилась музыка. Стали возводить дома и города, не спрашивая разрешения у духов углов, не оставляя им своей доли.
Мы думали, они просто ушли. Сгинули, не выдержав нашего натиска, нашего шума, нашей наглой уверенности в своём превосходстве.
Мы ошибались.
Они никуда не делись. Они обиделись. А древняя, дикая, терпеливая обида существа, которое помнит вкус первого дождя на ещё голой, безжизненной земле и запах первого костра, первого человека, – штука куда более страшная и долговечная, чем любое мимолётное человеческое проклятие из сборника страшных историй. Обида, копившаяся веками, превращается не в ярость, а в закон. В неумолимый, холодный механизм воздаяния, который срабатывает, когда нарушен последний пункт древнего договора.
