ГЛАВА 1: ВСЁ, КАК ОНО ЕСТЬ
Утро не пришло. На смену ночи пришло нечто иное: серая, безвременная мгла, в которой застыли и свет, и тень. Воздух в руинах был тяжёл, как вода на дне глубокого колодца, и пахнул озоном, пеплом и сладковатой, острой нотой – запахом пролитой крови и высвобожденной магии, которые уже впитались в древние камни.
Аня не спала. Она сидела на том самом месте, где рассыпался в золотую пыль её отец. Ладони лежали на холодной плитке, в трещинах которой ещё мерцали микроскопические искорки его сущности, как угольки после большого пожара. Она не плакала. Слёзы закончились где-то в предрассветном часу, оставив после себя странную, огранённую пустоту. Внутри неё теперь было тихо. Не мирно – тихо. Как в зале суда после оглашения приговора.
Она подняла руки перед лицом. Те же линии на ладонях, те же тонкие пальцы архитектора. Но под кожей теперь жило иное. Тепло, чуждое и могучее, пульсировало в такт несуществующему сердцу. Наследство. Не метафора. Физическое ощущение чужой, отцовской силы, вплетённой в её собственную ткань. От прикосновения к камню по её жилам пробегали мурашки – она чувствовала теперь каждый слой плитки, его возраст, его микротрещины, его историю. Она была наполовину Хранителем. И это значило – чувствовать всё.
«Аня».
Она вздрогнула, но не обернулась. Она знала этот голос, знала шаги. Матвей сел рядом, не касаясь её. Он принёс две деревянные чашки. В одной – вода. В другой – что-то тёмное, пахнущее дымом и горькими травами. Его лицо было бледным, под глазами – тёмные круги. На плече, где щупальце матери оставило свой след, проступал сине – багровый ожог, похожий на ядовитый цветок.
«Пей», – сказал он просто, протягивая чашку с отваром.
Она машинально взяла её, почувствовав шершавость дерева. Глоток обжёг горло, но разлился внутри тёплым, тягучим потоком, притупив острейшие грани боли. Это был отвар старых ран – рецепт, который Ловец, должно быть, знал наизусть.
«Где он?» – спросила Аня, и её собственный голос показался ей хриплым и чужим.
«На периметре. Ставит «тихие колокола». Чтобы знали, если… она вернётся». Матвей помолчал. «Он говорит, у нас дня три. Не больше».
Три дня. Срок, отделяющий их от конца. Или от начала чего-то ещё более страшного. Аня закрыла глаза, чувствуя тяжесть в плечах. Это была не усталость. Это была ноша. Ответственность за двух людей, которые остались с ней. За память об отце. За руины, в которых они сидели. За весь этот хрупкий, умирающий мир Сада и за тот, другой, серый мир, который она когда-то называла домом. И за мать, которая теперь была самой опасной частью этой ноши.
