Глава 1. С похмелья не стреляют
Петрович проснулся от того, что его тошнило. Причём тошнило так, будто он сам себя вывернул наизнанку, а потом кто-то ещё раз вывернул. Язык был похож на дохлую мышь, во рту — привкус олифы и вчерашних «Трёх топоров». С трудом разлепив глаза, он понял: лежит на лестничной клетке, на холодном кафеле, головой в собственной блевотине. Около носа — окурок, примявшийся к лужице.
— Эх-х-х… — Петрович сел, заскрипев позвоночником. — Не помирать же мне тут, ёлки-палки.
Он осмотрелся. Подъезд выглядел как обычно: разбитое окно на первом, запах кошачьей мочи, на стенах каракули «Серега лох» и «Газовая служба 849...». Но было что-то не так. Слишком тихо. Не играет музыка у наркоманов на пятом. Не орёт Клавка с шестого на своего Вованчика. Даже собаки не брехали за дверями.
— Зина! — позвал Петрович, припоминая, что вчера он вроде как пил с соседкой Зиной из пятьдесят седьмой. — Зина, жива?
Никто не ответил.
Петрович с трудом поднялся, держась за перила. Левая нога затекла, в кармане телогрейки — пустая бутылка «Пшеничной» и огрызок плавленого сырка. Часы на руке (китайские, со сломанным ремешком) показывали без пятнадцати три, но было непонятно — дня или ночи. За окнами лестничной клетки — серое, мутное небо, как пелена на глазах у покойника.
— Надо зайти, опохмелиться, — решил Петрович и потопал к своей квартире.
Дверь в тридцать вторую была приоткрыта. Странно, потому что Петрович всегда запирался на два замка — мало ли, цыгане или соседи-алкаши. Толкнул дверь ногой. В прихожей воняло так, что глаза заслезились: смесь тухлой капусты, формалина и ещё чего-то сладковато-гнилостного.
— Ни фига себе я вчера нажрался, — пробормотал Петрович, шаркая в кухню.
И тут он её увидел.
Зина сидела на табуретке, лицом к холодильнику. Нет, не сидела — висела. В том смысле, что она как бы сидела, но затылок её был неестественно запрокинут, а нижняя челюсть отсутствовала. Вместо лица — кровавая воронка, из которой вываливался язык, похожий на дохлого слизняка. И она ЖЕВАЛА. С хрустом, с чавканьем. Она отрывала куски от фикуса, который стоял на холодильнике в ведре, и отправляла себе прямо в зияющую дыру. Листья падали обратно, но Зина продолжала жевать.
— Зина? — голос Петровича сел до писка.
Зина повернулась. Глаза её были белыми, как у варёной рыбы, и оттуда текла сукровица. Она замычала, вскочила, опрокинув табуретку, и кинулась на Петровича.
Тут надо сказать, что Петрович в молодости работал грузчиком в хлебном магазине и дрался на ножах в девяностых. Реакция у него была — дай бог каждому алкашу. Он не стал думать. Рванул на себя дверь кладовки, шарахнул Зину косяком по плечу — та отлетела к плите, сбив кастрюлю с вчерашними макаронами. А Петрович выхватил из угла табуретку, ту самую, на которой она сидела, и, пока Зина поднималась, со всей дури заехал ей по темени.
