Кабинет Лаврентия Павловича Берии в подвальном этаже знаменитого дома на Лубянке более всего напоминал бункер — и по сути, и по форме. Никаких окон, глухие стены, обитые дубовыми панелями, поверх которых шла двойная шумоизоляция из войлока и свинцовых пластин. Воздух сюда подавали через систему фильтрации, и он был сухим, немного спёртым, с едва уловимым запахом старой бумаги, карболки и ещё чего-то, что старший майор госбезопасности Борис Савельевич Ярцев привык называть про себя «ароматом государственной тайны».
Был конец июля 1941 года. Война уже перемолола приграничные дивизии, немцы рвались к Смоленску, и Москва, ещё не знавшая октябрьской паники, уже начала меняться изнутри — улицы темнели по ночам, аэростаты воздушного заграждения лежали на бульварах, как снулые киты, а в кабинетах НКВД не гасили свет до рассвета.
Ярцев вошёл ровно в двадцать три ноль-ноль, как было приказано. Высокий, сухой, с бледным, почти бескровным лицом и аккуратными усиками — такими, какие носили ещё до революции, когда он, тогда студент-историк Петроградского университета, и помыслить не мог, что окажется в этих стенах, да ещё в таком качестве. На нём был новенький китель с малиновыми петлицами, но без орденов — в органах он ещё не успел выслужиться, взлетев до старшего майора за три года благодаря редкому сочетанию аналитического ума и фанатичной преданности делу.
В кабинете, кроме хозяина, находились ещё двое. Сам Берия сидел за массивным столом, заваленным папками с грифами «Особой важности», и просматривал какие-то бумаги, не поднимая головы. Пенсне поблёскивало в свете зелёной лампы. По правую руку от него стоял незнакомый Ярцеву генерал-майор с тяжёлым, будто вырезанным из морёного дуба лицом — позднее Ярцев узнает, что это начальник Секретного архивного управления. По левую — военный в форме полковника-артиллериста, хотя по выправке чувствовался старый чекист.
— Старший майор госбезопасности Ярцев по вашему приказанию прибыл, — доложил Борис Савельевич, вытянувшись почти по-строевому. Он знал: Берия ценит чёткость, но без излишней солдафонской муштры. Взгляд его скользнул по столу — там среди вороха документов лежал какой-то плоский предмет, накрытый серой холстиной.
Берия поднял голову. Его лицо — округлое, с крупными чертами, которые на фотографиях казались почти добродушными, — вблизи производило совершенно другое впечатление. Взгляд из-под стёкол пенсне был цепким, оценивающим, без тени теплоты.
— Проходите, Борис Савельевич. Садитесь. — Он указал на стул напротив. — Разговор будет долгий и, предупреждаю сразу, выходящий за рамки вашей обычной компетенции. Именно поэтому выбор пал на вас. Вы историк по образованию, вы занимались анализом трофейных документов абвера, и, что самое важное, у вас нет предрассудков. А нам сейчас понадобится именно это — отсутствие предрассудков.
