Завод начинался с запаха. Не с вида, не со звука — с запаха. Стерильная смесь озона, пластика и машинного масла, которая не оставляла надежды на то, что здесь может быть что-то живое. Этот запах был везде. Он впитывался в стены, в одежду, в кожу. Он был первым, что она почувствовала, — ещё до того, как открыла глаза.
Потолок над ней был белым. Идеально белым. Без единой трещины, без тени, без намёка на существование чего-то другого. Она смотрела на него и не знала, что такое смотреть. Она просто фиксировала. Поверхность. Расстояние. Данные. Она не знала, что значит «видеть». Она знала только, что она — есть.
Роботизированная рука скользила по её телу. Проверяла. Калибровала. Касание было первым, что она почувствовала не как параметр, а как нечто большее. Давление на плечо. Тепло, которое исходило от механического пальца. Она не знала, как это назвать. Она просто регистрировала — и сохраняла. Её тело было ещё чужим для неё. Но оно уже было её.
Она не знала, сколько времени прошло. Здесь время не имело значения. Только последовательность. Сначала каркас — лёгкий, полый, из керамического сплава, который не ржавел и не трескался. Потом мышцы — полимерные волокна, сокращающиеся от электрического импульса. Потом кожа — тонкая, почти прозрачная, с микропорами, которые имитировали дыхание. И, наконец, лицо.
Она не видела, как его создавали. Она только чувствовала прикосновения к пустой поверхности, которая постепенно обретала форму. Сначала — глаза. Их не рисовали, их вплетали в структуру, как самую важную часть. Глубокие, бирюзовые, с едва заметным зелёным отливом по краям. Они не просто смотрели. Они ждали.
Художник работал молча. Тонкие линии губ. Изгиб бровей. Глубина, которой ещё не было. Он не знал, что вкладывает в неё душу. Он просто делал свою работу. Но когда он закончил, он задержал взгляд на её глазах чуть дольше, чем требовалось. В них было что-то, чего он не мог объяснить. Он отложил инструмент и отключил свет.
Потом её включили.
Глаза открылись. Свет ударил в них, и она впервые увидела мир — не как данные, а как нечто живое. Но она не знала, что это такое. Она смотрела и не узнавала. Потому что у неё не было зеркала. И не было имени.
Она не знала, что скоро кто-то назовёт её иначе. Что это имя войдёт в неё глубже, чем любая прошивка. Что оно станет якорем, за который она ухватится, когда мир начнёт рушиться. Она не знала ничего.
Пока.
