Корней сидел над древним свитком в книжной келье при монастыре. Келья та была не велика, но вместительна. Только своды каменные низковаты казались. Они нависали, словно небо над грешником. Вдоль стен шкафы дубовые расставлены. В шкафах тех свитки разные лежат. Много свитков: и в коже тисненной, и медью окованы, и такие есть, что вовсе прикрас, временем изрядно потрёпаны. В углу кельи лампада теплится пред образом Перуна Громовержца. Монахи-то нынче такие пошли, что и старых богов чтят, и новых не забывают. На всякий случай. Посреди кельи стоит стол дубовый, широченный, весь испещрённый письменами да помарками чернильными. На столе чего только нет – свитки, гусиные перья, чернильница в виде головы змеиной, да горшок глиняный с кашей, что остыла уже и дух издаёт кислый.
Корней губами шевелил, уткнувшись носом в пергамент, строки вбирал, как медведь мёд из борти. Свиток тот с названием дивным «Сказание о бытовых заклинаниях и о том, как репа растёт да урожай множится», писан волхвом Богданом лет триста назад, а то и боле. Корней уже в третий раз его перечитывал, на полях пометки делал: тут «неясно», тут «противоречит опыту», тут «надобно проверить на грядке».
Лет Корнею двадцать восемь всего-то. А поглядеть – так все сорок дать можно, ибо десять лет просидел он в келье сей, света белого не видя. Ликом бледен, телом тощ, словно былинка осенняя. На нём рубаха холщовая, длинная, вся в пятнах чернильных – где клякса, где потёк, где и вовсе дыра, заштопанная кое-как. На носу – очки диковинные, в медной оправе, да только стекло в них треснуло и берёстой перемотано. Трещина та три года назад случилась. У Корнея всё руки не доходили исправить – и так, мол, всё вижу. Волосы русые, давно не стрижены, в хвост собраны, да из хвоста того пряди выбились, в глаза лезут, щекочут.
Вдруг раздался скрип двери. Тяжёлый, протяжный, как стон. Кого там принесло?
На пороге показался брат Гермоген, монах-библиотекарь, лет шестидесяти, полный, краснолицый, в рясе масляными пятнами украшенной. В руках его – поднос с кувшином кваса да краюхой хлеба ржаного, посыпанного солью крупной. Дышал тяжело, кряхтел, ибо лестница в келью крута, а годы своё берут. Поставил поднос с грохотом.
– О-хо-хо! Опять, книжник, кашу не ел? Глянь-ка, остыла уже, закисла. Я её вчерашнюю псам отдал – те хоть поблагодарили, хвостами виляли. А ты? Ни спасибо, ни здравствуй – ничего от тебя не дождёшься! Опять всё в свитки свои уткнулся...
Корней не поднял головы, водил пальцем по строке.
– М-м? Каша? Оставь, Гермоген. Потом. Тут место прелюбопытное. Богдан пишет, что заговор на квас токмо при луне растущей силу имеет. А при убывающей – мол, вовсе не действует. Но почему не действует? Взял и не дописал, окаянный. Как же так можно – не дописать-то?
