Глава 1. Овощебаза как предчувствие
Труп пах не смертью. Он пах гнилой картошкой.
Это было первое, что осознала Марина, когда вдохнула воздух, оказавшийся не кондиционированной прохладой оупенспейса с привкусом кофе из автомата, а плотной, почти осязаемой субстанцией. В этом воздухе смешалось всё: сырая земля, прилипшая к мешковине, кислый дух квашеной капусты, формальдегид, которым, казалось, были пропитаны сами стены, и поверх всего — удушающий, сладковатый аромат разложения. Она лежала на чем-то твердом, уткнувшись носом в локоть, и каждой клеточкой тела ощущала низкую, утробную вибрацию. Где-то рядом, совсем близко, стонал раненый зверь — огромный промышленный холодильник, агонизирующий в предсмертной судороге.
Веки не поддавались, налитые свинцом. В мутной пелене проступили очертания: дощатый потолок в паутине, тусклая лампочка на черном проводе, и бесконечные ряды ящиков, уходящие в полумрак. Ящики громоздились до самого верха, образуя угрожающе накренившиеся башни. Из многих вываливалось содержимое — блеклая картошка в черных язвах гнили, сморщенная морковь, почерневшие луковицы. Прямо перед ней, в вязкой луже, полузатонул огурец. Его бока провалились, кожица покрылась белесым пушком. Зрелище было настолько отвратительным, что Марина на секунду забыла, как дышать.
Она не помнила, как здесь оказалась.
Последнее, что сохранила память — панорамные окна конференц-зала, графики прогнозирования спроса на интерактивной панели и мигающий курсор в ячейке рабочей таблицы. Она хотела изменить формулу, скорректировать коэффициент сезонности... А потом — темнота и этот запах.
Тело было чужое. Руки — коротковатые, с грубой, потрескавшейся кожей и обломанными ногтями. Одежда — плотное, колючее пальто с чужого плеча, впившееся в шею, и тяжелые, жутко неудобные сапоги. Голова раскалывалась, а во рту стоял мерзкий привкус, будто она наелась сырой земли. Марина попыталась приподняться, и в этот момент из-за ящиков бесшумно выскользнула фигура.
Это была женщина. Неопределенного возраста, в сером ватнике поверх такого же серого платья, в платке, повязанном низко на лоб. Лицо — испитое, с глубокими складками у рта. Глаза, маленькие и тусклые, как у рыбы на прилавке, безучастно скользнули по Марине.
— Очухалась, Соловьева? — голос был сиплый, прокуренный. — А я уж думала, коньки отбросишь. Прям на бочке с селедкой сомлела.
Марина молчала. Соловьева? Она открыла рот, чтобы возразить, сказать, что произошла чудовищная ошибка, но из горла вырвался лишь невнятный хрип. Чужой голос. Чужое тело. Чужое имя. Она сглотнула, пытаясь унять подкатившую тошноту.
