Глава 1. Тишина после аккорда
Звук здесь умирал, не родившись. Леон знал это ещё до того, как вбил первый гвоздь в крепление звукоизолирующей панели. Его студия на последнем этаже небоскрёба «Вертикаль» была не просто помещением – это был идеальный саркофаг для шума, кристалл молчания, выращенный по чертежам отчаяния. Семь лет назад, сбежав от оглушительного успеха, от аплодисментов, которые жгли кожу как кислотный дождь, он построил эту крепость из тишины, слой за слоем. Стены толщиной в метр – спрессованные плиты каменной ваты, пробки и свинцовые листы. Двойные стеклопакеты, заполненные аргоном, не пропускали даже гул вертолётов. Дверь, похожая на дверь банковского хранилища, с резиновым уплотнителем, который при закрывании издавал тихий вздох – последний звук из внешнего мира.
И вот теперь, поставив последнюю точку в партитуре «Одиночества Атлантиды», он опустил карандаш и ощутил тишину не как освобождение, а как тюремщика. Она обволакивала его плотнее, чем влажное полотенце после душа. Воздух в студии был неподвижным, как в склепе, и пах одновременно старым деревом рояля, пылью на стеллажах с нотами и едва уловимым запахом собственного страха – терпким, как кожура грецкого ореха.
Он поднялся с кресла, и его шаги не дали ни единого звука – ковёр из натуральной шерсти толщиной в дюйм поглощал всё. Он подошёл к панорамному окну, занимавшему всю стену от пола до потолка. Ночной город раскинулся внизу, как рассыпанная коробка драгоценностей. Огни машин струились по проспектам жидким золотом и серебром, окна небоскрёбов мерцали жёлтыми квадратами жизней, которые он больше не понимал. Он мог описать этот город в симфонии – гулкую басовую линию метро, пронзительный тембр сирен, полифонию миллионов голосов, сливающихся в белый шум цивилизации. Но он не мог в этом жить. Его слух, отточенный годами, улавливал в этой какофонии не гармонию, а боль – диссонанс существования, крик одиноких душ, потерянных в бетонных лабиринтах. Его планета вращалась по иной орбите – холодной, выверенной, безвоздушной.
Лунный свет, пробивавшийся сквозь облака, упал на рояль «Steinway» модели D – чёрного, как космос, отполированного до зеркального блеска. На чистой странице нотной тетради, лежавшей открытой на пюпитре, игра света и тени отбросила причудливый узор, похожий на древние руны или кардиограмму умирающего. Леон замер, затаив дыхание. На миг ему показалось, что пустота уже исписана призрачными нотами, что кто-то невидимый только что оторвал карандаш от бумаги. Наваждение, – подумал он, ощущая, как холодный пот стекает по позвоночнику. Или начало чего-то. Для композитора грань между галлюцинацией и озарением тоньше паутины, и он уже давно перестал доверять собственному восприятию.
