Утро началось не с тревоги и не со звона маятника – с того, что Алексий впервые поймал себя на желании подготовить речь. Не план, не протокол, а именно речь: гладкую, правильную, такую, после которой люди либо верят, либо ненавидят, но в обоих случаях перестают задавать вопросы.
И это было опасно.
Он стоял у умывальника (ведро с водой теперь держали под тряпкой, чтобы не было зеркала), смотрел на свои руки и чувствовал: если он сейчас начнёт репетировать внутри, он превратит даже свою честность в выступление. А выступления любят финалы. Финалы любят тишину. Тишина любит щели.
По коридору прошёл Рогов, по привычке громко, сапогами так, будто камень должен помнить: здесь ходят живые.
– Не кисни, хранитель, – бросил он без приветствия. – Люди уже собираются. И да, я стукнул кружкой, чтоб не было слишком аккуратно.
– Спасибо, – сказал Алексий.
– Не благодари, – буркнул Рогов. – Я не умею красиво.
Это прозвучало почти как новая клятва.
Алексий пошёл к трапезной и всю дорогу держал одну мысль: не делать из ошибки святыни. Потому что Ворог мог жить не только в идеальности, но и в её зеркале – в показной «неидеальности», которую превращают в моду и знак.
У двери трапезной уже висел мешочек с вопросами. Его прикрепили к косяку грубой верёвкой, узлом не самым надёжным – нарочно. Чтобы даже узел был живым, а не идеальным.
У входа стояли Грета и Савелий. Оба выглядели так, будто ночь у них не кончалась.
– Имена, – сказал Алексий, прежде чем они успели заговорить.
– Грета, – ответила она.
– Савелий, – сказал архивист и, как всегда теперь, добавил громче: – САВЕЛИЙ.
– Что боитесь потерять сегодня? – спросил Алексий.
Савелий посмотрел на мешочек.
– Боюсь потерять способность ошибаться, – сказал он. – Потому что если мы начнём делать из ошибок спектакль, мы снова станем ровными.
Грета выдохнула и сказала проще:
– Боюсь потерять голос. Вчера я орала, потому что иначе стало бы вежливо. А вежливо – это смерть.
Алексий кивнул и вошёл.
Круг в трапезной держался. Он уже не был «советом» как событием – он стал частью форта, как кухня или караул. Люди сидели неровно, кто-то на краю стула, кто-то развалившись. На столе – следы каши, царапины, кляксы, и никто не пытался привести это в порядок. Порядок в этом форте больше не был красотой. Порядок стал набором неудобств, которые спасают жизнь.
Рейнхард стоял у окна, но повернулся сразу, как только Алексий вошёл.
– Имена, – сказал комендант.
– Рейнхард.
– Варно.
– Лют, – произнёс Лют у стены. Он теперь почти всегда был рядом, как будто его собственная жизнь держалась на том, что он не позволит «достаточно» вернуться без сопротивления.
