Я умирал столько раз, что перестал бояться самой смерти. Боюсь только одного — не успеть.
Иногда это выстрелы, иногда — нож под рёбра. Однажды — поезд. Я уже не боюсь смерти. Я её жду.
Я не помню, сколько раз я умирал ради неё.
Я помню кольцо на её пальце. Я надел его, а через час потерял её снова.
Помню, как учился ждать. По-настоящему ждать — не бросаться навстречу беде, а уметь стоять неподвижно, пока опасность идёт прямо на тебя, потому что знаешь: это ещё не конец.
Каждый раз я думал, что это — в последний раз. Каждый раз ошибался.
Я не знаю, что случится в этот раз. Знаю только одно: я буду возвращаться. Снова, и снова, и снова — пока не сделаю всё правильно.
Она проснулась за пять минут до будильника. Организм умел это: когда впереди что-то важное, он сам включался, даже без звонка. Маша полежала ещё немного, глядя в потолок. За стеной соседка открыла кран, и вода зашумела по трубам. На улице проехала машина, где-то вдали загудела электричка. Обычное утро.
Она повернулась набок и взяла телефон с тумбочки — купленной на Авито за копейки год назад. Маша с первого взгляда разглядела в ней потенциал: отмыла, зашкурила, покрыла маслом, добавила несколько декоративных деталей — и старая вещь получила вторую жизнь, заняв важное место в интерьере спальни. Теперь на ней лежали книга и кружка с водой — всё, что нужно на ночь.
В телефоне сорок три непрочитанных. Маша пролистала их, не вчитываясь. Двадцать восемь — от «Этот». Она и так знала, что там: упрёки, обвинения, требования. Смахнула, не открывая. Одно от мамы. Два от коллег. Остальное — спам. От «Море» — ничего. Маша всё равно улыбнулась, глядя на фотографию в его профиле. «Море» — так она подписала контакт Сергея ещё в самом начале их переписки, за одну общую шутку про офшорную вахту и открытое небо. Сергей предупреждал, что сегодня не будет связи — меняют оборудование. Она не переживала: знала, что он объявится, как только сможет.
Маша села на кровати, нашарила ногами тапки и пошла на кухню. Солнце пробивалось сквозь жалюзи и ложилось узкими полосами на пол, делая квартиру ещё светлее. Она помнила, как два года назад подписывала договор ипотеки на эту двухкомнатную квартиру и как тряслись у неё руки от волнения. Теперь это был её дом, и она была здесь хозяйкой. Не съёмная комната, не чужая квартира, из которой в любой момент могут попросить уйти. Это было её собственное жильё, её мир — и она до сих пор не совсем привыкла к этому чувству.
На кухне, включив чайник, она достала кружку с надписью «Лучшая мама на свете» — подарок дочери на Восьмое марта. Заварила чай, села к окну. За стеклом дворник сгребал листья, шуршал метлой по асфальту. На подоконнике — герани, единственные цветы, которые она умела выращивать, — красные, яркие, как маленькое лето в конце сентября.
