Серый цвет никогда не был просто серым. Алексей Захаров знал это лучше любого художника или колориста, потому что последние одиннадцать лет своей жизни он посвятил доказательству того, что любой оттенок — это уравнение. Свет, попадая на сетчатку, раскладывался в его сознании на числовые последовательности, и там, где обычный человек видел «приятный дымчатый», Алексей видел несовершенство кода.
Именно это несовершенство он и пытался исправить в лаборатории «Хронос-дата», склонившись над монитором с разрешением 16K. Перед ним вращалась трёхмерная проекция нейронной сети, отвечающей за цветокоррекцию в новой системе дополненной реальности «Миракс». Логотип компании — серебристая спираль, пожирающая собственный хвост, — тускло горел на бейдже, приколотом к нагрудному карману его стерильно-белого халата. Два часа ночи. Охрана уже трижды обходила крыло, заглядывая в стеклянную перегородку с немым вопросом: «Домой не собираешься, трудоголик?».
Алексей не собирался. Он был в двадцати минутах от того, чтобы навсегда решить проблему цветового шума, возникающего при наложении голограмм на объекты в условиях тумана. Это была математическая задача невероятной сложности, но именно в такие моменты его мозг работал с холодной, кристальной ясностью. Шум уходил, пиксели выстраивались в стройные шеренги байтов, и мир в симуляции становился чище.
Он нажал Enter, запуская финальную компиляцию, и откинулся в кресле, протирая уставшие глаза. Кресло скрипнуло. В колонках тихо потрескивал джаз — привычка, оставшаяся с университетских времён, белый шум, помогающий думать.
Компиляция зависла на 99,7 процентах.
Алексей нахмурился и потянулся к клавиатуре. Мониторы в лаборатории были подключены к вычислительному кластеру мощностью в двадцать терафлопс, и зависание на таком этапе говорило о критической ошибке в алгоритме. Он переключился в режим системного лога, ожидая увидеть каскад красных строчек, сообщающих о нарушении целостности данных.
Лог был пуст.
Нет, не просто пуст. Он был девственно чист, будто систему только что переустановили. Ни одной записи за последние три часа. Но командная строка показывала, что процесс идёт. Процессор загружен на сто процентов. Память занята полностью. Система работала на пределе возможностей, решая задачу, которую Алексей перед ней даже не ставил.
Он почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок — тот самый, что бывает, когда замечаешь краем глаза движение в пустом зеркале. Он снял очки, протёр их специальной салфеткой, сделал глоток остывшего кофе. Усталость. Переработки. Последние полгода он спал по четыре часа в сутки, пытаясь забыться в коде после того, как Лиза ушла, хлопнув дверью и оставив на стене отпечаток ладони в муке — она как раз пекла свой фирменный пирог, когда они в очередной раз поссорились. Он тогда не пошёл мириться. Остался дописывать модуль распознавания лиц. Через неделю в новостях показали аварию на Минском шоссе, и белый фартук с ромашками навсегда остался висеть на крючке в прихожей.
